На середине реки, из-за досок, ходок сказал:
– Простите великодушно. Как звали того, что вас читал?
– Тебе на что?
– На то, что я, кажется, его знаю. – Голос был всё такой же ровный, любезный. – Псков он поминал? Поминал. Есть такой, служил при псковском подворье, потом перевели. Он у нас в двенадцатом году брал за то, чтоб бумага о розыске полежала в столе три дня. Недорого брал, я оттого и помню: недорогих запоминаешь лучше всего.
В подводе стало тихо.
– Врёшь, – сказал Кузьма.
– Зачем мне врать, добрый человек? Я вам, наоборот, товар предлагаю. – Ходок помолчал. – Вы меня везёте к вашему лекарю, чтоб я ему рассказал про кольцо. Хорошо, расскажу, мне всё одно деваться некуда. Но я вам могу рассказать не только про кольцо. Я двенадцать лет вёл счета одному человеку, который покупал орденских. У меня в голове их сотни две, с ценами, с годами и с тем, кто из них ещё жив. Это, знаете ли, дороже кольца.
Никодим медленно повернул голову к подводе.
– И чего ты за это хочешь? – спросил он.
– Ничего, – сказал ходок. – Покуда ничего. Только вы прежде подумайте, во что это станет мне. Счета те вела одна рука. Не две, не десять. Одна. В тот день, когда ваш лекарь тронет по этому списку хоть одного, у ордена сойдётся: покупали через кольцо, счета вёл ходок, ходок числится сгинувшим. И перестану я числиться сгинувшим. – Он помолчал. – Меня всю зиму искали вполсилы, потому что мёртвых ищут вполсилы. А после будут искать не меня. Будут искать двор, где я сижу. Я к тому, что хочу быть нужен и дальше, а нужного не выдают. Я вам это говорю сейчас, на пароме, а не у лекаря на дворе, потому что у лекаря на дворе меня будут слушать иначе. – Он помолчал. – А тому, что на берегу остался, я бы на вашем месте всё-таки написал. Он дёшево берёт, а вам через десять дней очень пригодится, чтоб какая-нибудь бумага полежала в столе три дня.
***
Ночевали в ольшанике, в трёх верстах от переправы, без огня.
Ходока выпустили, дали поесть и заперли обратно. Возчик спал под подводой. Кузьма сидел, привалившись к колесу, и не спал, потому что у него в голове всё ещё стоял голос старшего разъезда: «это ты пепел читаешь?»
Никодим тоже не спал. Он развязал свой мешок, вынул оттуда доску, чернильницу и стопку бумаги и разложил всё это на коленях.
– Поди сюда, – сказал он. – Свети.
Кузьма зажёг огарок и прикрыл его полой.
На коленях у Никодима лежали чистые бланки подорожных: восемь листов, орденские, с оттиснутой поверху рамкой.
– Гляди и запоминай, второй раз показывать не стану. – Никодим взял перо. – Вот сюда – чин и подворье, откуда. Сюда – куда. Тут число, тут число прописью, и они должны сойтись, потому что первое, что делает всякий караульный, – сличает цифру с прописью, это его учат делать в первый день, и больше он ничего толком не умеет. Вот тут пишется имя арестанта. Имя берёшь отсюда.
Он вынул из-за пазухи тетрадку, замусоленную, разбухшую от сырости.
– Что это?
– Мои двенадцать лет, – сказал Никодим. – Тут все, кого я прочёл в пепле. Имя, год, где сожгли и по какому делу. Сто девяносто четыре человека. – Он положил тетрадку рядом с бланками. – Из них по бумагам числятся живыми, я считал, около сорока. Сорок имён, парень, которых никто не ищет и которые ни в чём не сознаются.
Кузьма глядел на тетрадку и не трогал её.
– Ты мне это зачем показываешь?
Никодим макнул перо и не поднял головы.
– Слушай меня, – сказал он. – До двора твоего боярича мы, бог даст, дойдём. А оттуда кому-то надо будет ездить: и в город за мукой, и с письмами, и, может статься, назад по этой самой дороге. Ездить по такой дороге можно только с бумагой. Бумага у вас кончится в тот день, когда меня возьмут, а возьмут меня, я так думаю, ещё до Троицы.
– Ты чего заладил, – сказал Кузьма грубо. – Десять дней, до Троицы. Может, и не возьмут.
– Может, и не возьмут. – Никодим начал писать. – Тогда у тебя просто будет восемь лишних бумаг и никакой печали.
Он писал долго, аккуратно, и подписывал каждую, и на каждой ставил число, оставляя пустыми места для имён, для «куда» и для «при ком».
– Подпись моя, чин мой, – говорил он, не отрываясь. – Всё настоящее, покуда меня из списков не вычеркнули. Вычеркнут – эти бумаги станут ядом: с ними тебя возьмут вернее, чем без всяких. Стало быть, как узнаете, что меня сожгли, – жгите и их, все восемь, в тот же час. Понял?
– Понял.
– Повтори.
– Как узнаем, что тебя сожгли, – жечь бумаги в тот же час, – сказал Кузьма и услышал, как у него сел голос.
– Молодец.
Никодим кончил восьмую, помахал ею, суша, и сложил все восемь вдвое.
– А теперь ты пиши, – сказал он. – Девятую. Своей рукой, я погляжу.
– У меня рука одна.
– У тебя рука левая, а пишут и левой. Держи доску коленом.
Кузьма взял перо.
Он не писал полгода, и до того писал редко и плохо. Буквы у него вышли крупные, кривые, и на слове «подворье» он посадил кляксу.
– Дурно, – сказал Никодим, поглядев. – Зато похоже на человека, который пишет при свече на колене. Караульный такому верит охотнее, чем красивому. Красиво пишут в канцелярии, а на дороге пишут криво. – Он забрал лист. – Число прописью не сошлось. Перепиши.
Кузьма переписал.
– Вот, – сказал Никодим. – Теперь ты умеешь. Немного, а умеешь.
Он спрятал бумаги, тетрадку сунул обратно за пазуху и лёг, накрывшись армяком.
Кузьма загасил огарок.
Он сидел в темноте, слушал реку и думал уже не про орденских и не про заставы. О том, что человек, у которого осталось десять дней, весь вечер учил его писать число прописью.
– Отче.
– Ну?
– А тому, на берегу, писать станем?
Никодим долго не отвечал, и Кузьма решил уже, что он уснул.
– Не станем, – сказал Никодим из темноты. – Не оттого, что грех. Оттого, что мужик в подводе назвал цену, а цену он назвал не за орденского. Он её назвал за себя. – Он повернулся. – Ты приметь, парень: он нам всю дорогу говорит только то, что делает его нужнее. Это не значит, что он врёт. Это значит, что верить ему можно ровно до того дня, когда он перестанет быть нужен. Твоему бояричу так и скажешь, коли я не доживу.
Глава 22 Баба при обозе
Таисья вышла до света, и никто её не провожал, потому что она так велела.
Глеб проводил бы. Он бы дошёл с ней до ворот, стоял бы, опираясь на палку, и сказал бы что-нибудь короткое, а она бы это короткое потом три дня носила в себе и перебирала, как перебирают в кармане монету. Оттого она и велела не провожать.
До займища она шла быстро, а за займищем свернула с накатанного и пошла краем, по прошлогодней стерне, где нога проваливалась в талый наст.
Правил у неё было три, и она их знала не с чужих слов.
Первое: одна баба на дороге видна за версту. Кто угодно её запомнит – и мужик, и баба, и мальчишка с гусями. Одинокий человек на дороге всегда чей-то, и всякому охота знать чей.
Второе: баба при чужом обозе не видна вовсе. Она делается частью телег, и её не считают, как не считают собак, что бегут за возами.
Третье: чтобы тебя взяли в чужой обоз, надо быть нужной. Не жалкой. Жалких кормят один раз и на второй день гонят.
Первый обоз она нагнала к полудню, на выходе к торной дороге: четыре воза с солью и при них шестеро, из них две бабы. Таисья постояла в кустах, поглядела, как они идут, у кого лошадь припадает и кто держится за поясницу.
После этого она вышла на дорогу впереди них, села на обочину и стала перематывать онучу.
– Далеко ли, красавица? – окликнул передний.
– К Никольскому, – сказала Таисья, не подымая головы. – Тётка помирает.
– Так садись, подвезём до Гарей.
– Не сяду. – Она затянула онучу и встала. – Я вам вот что скажу, дядя. У тебя коренная на левую переднюю припадает, и ты это знаешь, оттого и идёшь пешком, чтоб её не грузить. К вечеру она у тебя станет.
Мужик остановился.
– Ты что, коновал?