Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Я травница, – сказала Таисья. – Была при боярском дому, покуда дом не разорили. Дай я гляну.

Она глядела копыто пять минут и нашла то, что и думала: камешек, забившийся под стрелку, и наминку вокруг. Достала ножом, обмыла, велела не грузить до вечера и обложить холодной глиной на стоянке.

До Гарей её везли, кормили и звали Таисьюшкой.

Ни одного из тех трав, которыми её мазали и поили в Нижнем городе, она толком не знала. Копыта она знала: в Нижнем городе всякий, кто хотел есть, знал лошадей.

***

Про приметы она услышала на второй день, на постоялом дворе в Гарях, куда её пустили ночевать при обозных.

Спали в общей: мужики на лавках, бабы на полу за печью. Таисья лежала с краю, накрывшись своим же полушубком, и слушала, как за стеной, в хозяйской половине, разговаривают.

Разговаривали двое: хозяин и кто-то приезжий, судя по голосу, с постов.

– ...третьего дня привезли, – говорил приезжий. – Из уезда разослали по всем постам от Твери и выше. Ищут подводу, крытую, орденского образца, при ней двое либо трое, и велено особо смотреть, где при перевозке лишние люди сверх счёта.

– Так у нас таких не ходило.

– Не ходило – и не надо. Ты слушай дальше. Там ещё приписка, и приписка чудная. Велено смотреть подводу, при которой баба. Баба, слышь. И идёт та подвода не от столицы, а к столице.

Хозяин крякнул.

– Баба-то им зачем?

– А кто их разберёт. Примета и примета. Наши на посту у моста третий день всякую телегу с бабой тормозят и в книгу пишут. Вчера двадцать две записали. Бабы воют, мужики ругаются, а куда денешься.

Таисья лежала за печью и глядела в потолок, которого не было видно.

Она соображала быстро, её этому научили раньше, чем грамоте.

Ту подводу, которую ищут, ведут к её бояричу. Это ясно: другой закрытой подводы, идущей с юга к северу без бумаг, в этом краю быть не может, а боярич третьего дня сам сказал, что с юга к нему что-то едет.

А примета врёт.

Врёт складно и в нужную сторону: она разворачивает всю облаву в другой конец и подсовывает им бабу. Так наврать может только тот, кто сидит в этой самой подводе и знает, как у них устроено.

Стало быть, там едет кто-то умный.

Таисья повернулась на бок и полежала ещё, слушая, как храпит обозная баба рядом.

Умный-то умный, подумала она, а только я нынче иду одна и не при подводе, а всё же баба и всё же к столице. И на всяком посту отсюда до Никольского меня будут тормозить и писать в книгу за то, что этот умный такой умный.

***

Тормознули её на третий день, на посту у Гарьевского перевоза.

Она шла уже не с солевым обозом – тот сворачивал на Устье, – а прибилась к порожним подводам, что шли за лесом, и это было хуже: порожние идут быстро, и при них не нужна ни травница, ни кто.

Пост стоял у самого съезда к воде. Караульных было четверо, из них двое орденских служек в сером и двое из уездных.

– Стой. Кто такие, куда?

Порожние отвечали привычно и скучно.

– А эта чья?

– Прибилась в Гарях, – сказал старший подводчик. – Травница, к тётке идёт.

Серый служка – молодой, лет двадцати, с прыщавой шеей и с той особенной старательностью, какая бывает у людей, недавно приставленных к делу, – шагнул вперёд и оглядел её всю.

– Баба, – сказал он.

– Баба, – согласилась Таисья.

– При обозе.

– При обозе.

– Идёшь к столице.

– Иду к Никольскому. Столица за Никольским, я туда не иду.

– А по бумаге, – сказал служка, и в голосе у него зазвенело торжество, – велено писать всякую бабу при перевозке, идущую в столичную сторону.

Второй, из уездных, немолодой, поморщился.

– Тимоха, у них не перевозка, у них порожняк.

– А в бумаге сказано – при перевозке. Порожняк – перевозка? Перевозка. Пиши.

Таисья стояла и считала.

Считала она не караульных и не шаги до леса. Она считала, чем этот прыщавый живёт: он новый, ему хочется отличиться, старший его осаживает, и оттого ему хочется отличиться вдвое. Такому нельзя ни грубить, ни ластиться. Такого надо кормить тем, чем он голоден.

– Пиши, – сказала она. – Только ты, служивый, пиши по порядку, а то тебя же после и взгреют.

Служка остановился.

– Как это по порядку?

– А так, что в бумаге у тебя сказано: баба при перевозке. – Таисья говорила спокойно и деловито, будто помогала ему по работе. – Стало быть, ты обязан вписать не только бабу, а и перевозку: чья, откуда, с каким грузом, и кто хозяин. Иначе твоя запись пустая: баба есть, а при чём она – нету. Придёт проверка, спросит: при какой перевозке? А ты ей: при порожняке. А она тебе: порожняк не перевозка, ты чего в книгу навалил?

Старший из уездных крякнул и отвернулся, пряча лицо.

Прыщавый покраснел.

– Я и впишу, чья.

– Впиши, – согласилась Таисья. – Только они не здешние, они казённые, лесные. Их хозяин – подрядчик, а подрядчик у нас, известно, при уезде. Ты его в книгу впишешь, а он на той неделе поедет мимо и спросит, отчего его люди на переправе три часа стояли и отчего он у тебя в розыскной книге записан. – Она пожала плечами. – Мне-то что. Мне стоять не привыкать, я к тётке и завтра дойду. Ты пиши.

Она села на камень у обочины и стала перематывать онучу, как перематывала уже трижды за три дня, потому что это была самая лучшая вещь на свете: баба, которая при тебе перематывает онучу, не убегает, ничего не прячет и её не надо сторожить.

Прыщавый постоял, поглядел на подводы, на старшего, на книгу.

– Ладно, – сказал он. – Проезжай, чего встали.

– А баба? – спросил старший из уездных мстительно.

– А что баба. У них порожняк. Порожняк не перевозка.

Таисья встала, поклонилась и пошла за подводами, глядя в землю, и шла так, покуда пост не скрылся за поворотом.

Тогда её начало трясти.

Она отошла в кусты, села на корточки и посидела, обхватив колени, покуда не отпустило.

Не от страха. Страшно было в момент, а трясло после, и это она знала за собой с двенадцати лет: тело всегда просило своё уже потом, когда всё кончилось.

– Умный, – сказала она вслух, ни к кому. – Ох, умный.

***

До Никольского она дошла к вечеру третьего дня.

Никольское было погостом с десятком дворов, кабаком и большим выгоном, где сходились большак и старая гать. Тут стояли обозы, менялись лошади, и тут же, у кабака, торчали двое орденских служек, и им было скучно.

Таисья обошла выгон краем, поглядела и нашла себе место: у крайней избы, где баба-вдова сдавала угол проезжим и держала двух коз.

За два дня постоя вдова взяла с неё тридцать копеек, кормила пустыми щами и не спрашивала ничего, потому что была глуховата и разговаривать не любила.

С крыльца этой избы просматривался весь выгон и оба съезда: и большак с юга, и гать.

Таисья села на крыльцо и стала ждать.

Она умела ждать. В Нижнем городе она однажды просидела под мостом полторы суток, дожидаясь человека, который был ей должен, и дождалась.

Ждать она начала не сразу.

Первые полтора дня она работала.

Вдову звали Степанидой, ей было под шестьдесят, она плохо слышала и оттого говорила громко и мало. Таисья за первый вечер вымела ей сени, вычистила козий закут и перевязала вдове палец, разрубленный об косарь и загноившийся, – промыла, выпустила гной и обмотала чистым, потому что этому она за зиму насмотрелась у боярича с Аглаей и руки помнили.

На другое утро Степанида, ни о чём не спрашивая, показала ей сарай за избой: пустой, длинный, с воротами на две стороны, куда прежде загоняли сено, а нынче не загоняли ничего, потому что косить стало некому.

В сарай входила телега. Входила и выходила с другой стороны, на задворки, минуя выгон.

Таисья постояла в нём, поглядела на солому в углу, на щели, через которые бил свет, и ничего вслух не сказала.

Потом она пошла глядеть дорогу.

Она обошла развилку кругом за полдня и убедилась в скверном: гать выходила на большак ровно у Никольского, у самого кабака. Идти по гати мимо погоста и не показаться было нельзя. Сворачивать на неё надо было раньше.

1582
{"b":"982732","o":1}