Он был Скалой, далеко от Пыли списанного бездаря и от Камня, каким вошёл в столицу. До пропасти при этом стало ближе, чем когда-либо. У него было двое своих и двое чужих под рёбрами, мёртвый-живой враг на руках, Орден, идущий за подмогой, князь, что не простит разбитой своры, и канцлер, что назвал его роднее сына. И впереди была весна, и Ольга, и большая охота, и большая война, и страшная цена, ещё неизвестная, но уже давившая из-за горизонта.
Списанный выжил. Списанный поднялся. И за это, он знал теперь твёрдо, как знают лекари, ещё придётся платить – и платить не ему одному.
Карета тронулась, увозя сквозь рассветный туман живого волка, раненого солдата и того, кто держал на руках их всех. А позади, в тающей тьме проулка, исчезал без следа последний знак этой ночи, и только над крышами, на востоке, разгоралась холодная весенняя заря – заря тома, который ещё предстояло прожить.
Глава 21 Камень не спит
В ту же ночь, когда над столицей поднималось мутное утро, за тысячу вёрст к северу над Калитинским займищем стояла ещё зима, глухая и чёрная, и не думала отступать. Весна, что уже трогала тёплой рукой чужие южные крыши, сюда, на край земли, к самому рубежу, ещё и не заглядывала. Тут снег лежал в рост человека, тут по ночам трещали от мороза брёвна старого дома, и тут одна живая душа не спала, хотя давно перевалило за полночь.
Таисья сидела на верхней ступеньке подпольной лестницы, накинув на плечи два тулупа, и сторожила камень.
Она сторожила его не первую ночь. С самой осени, как камень начал переменяться, она приноровилась ночевать тут, на ступеньках, в стылом провале между тёплой избой наверху и чёрной ямой подпола внизу. Наверху, в тепле, за печкой, посапывал старый Прохор, которого она нарочно не будила: старик и так плохо спал, кашлял, поминал по ночам покойных господ, а прознай он, что творится в подполе, – совсем извёлся бы, а помочь всё одно не помог бы. Помочь тут никто не мог. Оттого Таисья и сидела одна.
Внизу, в темноте, за замурованной когда-то предками Глеба и снова вскрытой стеной, в нише, обложенной старым камнем, лежал осколок. И осколок светился.
Не ярко. Тускло, тлеющий уголь под слоем пепла, тем неверным нутряным светом, какого не даёт ни огонь, ни лучина, – мутно-багровым, живым, как свет сквозь сомкнутые веки, если глядеть на солнце. Летом он был холодный и тёмный, мёртвый камень, и Таисья, приставленная его беречь, беречь его умела просто: не пускать чужих в подпол да сдувать пыль. А с осени камень проснулся.
Сперва потеплел. Она заметила это руками, когда полезла проверить, – камень был тёплый, как лоб у хворого, и она отдёрнула ладонь, будто обожглась, хотя обжечься было не с чего. Потом он начал светить по ночам – слабо, потом сильнее. А в последние недели с ним сделалось совсем нехорошее: он стал дышать.
Она не знала, как это иначе назвать. Камень не двигался, не шевелился, лежал в нише мёртвым куском, как лежал сто лет. Но если сесть тихо на ступеньках и глядеть на него долго, в темноте, то видно делалось: свет в нём то наливается, то опадает. Медленно, с той же неспешностью, с какой поднимается и опадает грудь у спящего. Наберёт – багровое разольётся по нише, по старому камню, по паутине в углу. Отпустит – притухнет, и подпол снова чёрный. Вдох. Выдох. Камень спал дыханием большого зверя в берлоге, и Таисья, глядя на это дыхание, всякий раз чуяла, как у самой у неё по хребту продирает холодом, хотя в подполе было не холоднее обычного.
– Спи уж, – сказала она ему тихо, по привычке, как говорила все эти ночи. – Спи, окаянный. Чего тебе не спится-то.
Камень не ответил. Камень никогда не отвечал словами. Он отвечал иначе.
На «спи» багровый свет внизу качнулся, налился гуще, потянулся вверх по стене чуть выше, чем поднимался прежде, и по стылому воздуху подпола пошла та волна, которую Таисья ненавидела больше самого свечения. Не звук. Не тепло. Что-то, что шло сразу под ложечку, в самое нутро, – зов. Будто камень, услыхав живой голос, обрадовался и потянулся к нему, как тянется брошенная собака на человечий шаг. «Иди сюда, – слышала она в этом зове без слов, тем стыдным нутряным слухом, какого у неё раньше не было и который проснулся вместе с камнем. – Иди, тронь. Возьми. Я твой. Ты моя. Иди».
– А вот и не пойду, – сказала Таисья зло и вслух, чтоб самой себя было слышно. – Обойдёшься.
Она знала цену этому зову. В первую же осень, когда камень только начал теплеть, она не удержалась – полезла, тронула. И потом трое суток ходила сама не своя, тянуло вниз, в подпол, к камню, тянуло так, что она застёгивала на ночь дверь подпола на цепь и отдавала ключ Прохору, наврав, будто боится крыс. Руки после того прикосновения саднило неделю, будто держала крапиву, и в снах к ней лезло чужое, огромное, старое, тёмное, чему и названия не было. С тех пор камня она не трогала. Сторожила – да. Но голыми руками лазала к нему в старых кожаных рукавицах, и то с оглядкой.
Один раз она про всё написала. Не Глебу – Глебу писать было некуда и незачем, он в своей столице воевал большую войну, и грузить его камнем, с которым всё одно ничего не сделать, она не стала, из гордости и из жалости разом. Написала Зориным – через Прохора: у старого от прежней службы остались тихие ходы к зориновой родне, по тем купеческим трактам, какими исстари слались вести меж дальними домами. Своей корявой рукой, коротко: камень на севере проснулся, теплеет, светит, кличет, что делать. Ответа ждала долго. Пришло от Ольги Зориной – мелким писарским почерком, вежливо и страшно: Береги. Не трогай. Никому не показывай. Скоро отпишу подробно. Подробно так и не отписала – видно, у самой в столице стало жарко. И осталась Таисья с дышащим камнем одна, при старом Прохоре да при своём корявом уме, беречь то, чего сама боялась.
Наверху, за печкой, забормотал во сне Прохор, закашлялся, помянул кого-то из старых господ и снова затих. Таисья подтянула сползший тулуп, глянула вниз, на медленно дышащий багровый камень, и подумала, как думала каждую ночь, одну и ту же простую воровскую думу: сбежать бы. Была она вольная птица, Нижний город, крыши, чужие карманы, никому не должна, ничего не сторожила, кроме собственной шкуры. И прибилась дура дурой к худому боярчику, который пожалел её один раз да накормил, – теперь стереги ему на краю света дышащий камень, от которого стынет нутро, покуда он в столице геройствует и, поди, уж и забыл, как её звать.
– Прикипела, дура, – сказала она сама себе Аглаиными словами и криво усмехнулась в темноту. – Старая ведьма правду каркала.
А сбежать не могла. И не в камне было дело, хоть и в камне тоже. Не бросают своих. Этому её тоже он выучил, боярчик, сам того не желая, – он, что собирал вокруг себя таких, как она, битых да ничьих, и делал из них своих. Раз ты чей-то – ты уж чей-то. Стереги.
Она уж совсем задремала было, привалившись плечом к стылой притолоке, когда снаружи, со двора, донёсся звук, от которого сон слетел с неё разом.
Заходились собаки.
Не лаяли – выли. Обе дворовые псины, злые лохматые кобели, каких Прохор держал от волков да лихих людей, зашлись вдруг разом тем тонким, захлёбывающимся воем, каким собака воет на одно только – на смерть да на нечистое. Таисья вскинулась, вслушалась. Вой оборвался так же вдруг, как начался, – будто псам заткнули глотки. И стало тихо. Совсем тихо, мёртво, без ветра, без обычного ночного скрипа, той нехорошей давящей тишиной, что хуже всякого шума.
В этой тишине, за стеной, во дворе, по мёрзлому насту скрипнули шаги.
Медленные. Тяжёлые. Кто-то шёл по двору к дому – не таясь и не спеша, мерным, неживым шагом, будто ему некуда было торопиться и нечего было бояться. Скрип. Скрип. Скрип. Таисья замерла на ступеньках, вся обратившись в слух, и первой связной мыслью у неё было простое, воровское: лихие. Забрели по её душу лихие люди, прознали, что в опальном дому две живые души да старик, и пришли грабить. Рука сама скользнула за голенище, где у неё всегда лежал короткий острый нож.