Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

И крышка села.

Каменная, вековая, она осела на место, легла на чёрную Дверь всей тяжестью рода, всей отданной кровью наследника, и придавила. Страж под ней взревел – не звуком, знанием, отчаянным и злым, – уперся в последний раз и не сдержал; крышка легла, Дверь затворилась, и огромная стылая воля, что рвалась из старицы, покатилась вниз, назад, на дно, в темноту, отрезанная, запертая. «Ненадолго, – вливалось в кость, угасая, из-подо льда. – Ты меня запер собой. Собой и держишь. А тебя, ключик, надолго ли станет? Я подожду. Я умею». И ушло.

Осколок под ладонью Глеба погас.

Не совсем – затеплился ровно, тускло, как уголёк под золой, как теплился до его прихода. Маяк, что горел на весь мёртвый край и звал нежить, потух. Зов оборвался. И наверху, за толщей пола, оборвалось разом и то, что этим зовом держалось.

Глеб стоял на коленях в темнеющем подполе, пустой, выпитый досуха, старик в девятнадцать лет. Гора не ушла из него – Зерно не вынешь, оно вросло в самую кость, – но лежала теперь на дне выжженная, тусклая, как чуют во рту зуб перед тем, как ему выпасть: не встанет она скоро, а что встанет – доберёт с него ещё годов. И сквозь звон в ушах, сквозь кровь, что текла у него по лицу, он услышал наверху крик.

Не Стража. Марфы.

Глеб понял всё сразу, тем лекарским ухом, что весь день держало слабое тиканье Прохорова сердца. Тот удар силы, что соскользнул в камень, когда он ослаб, прошёл не только вниз, к замку, – он прошёл и вверх, через землю, через пол, через лавку, вспыхнул на миг всем зовом старицы и оборвал в старике ту тонкую нить, на которой тот висел. Прохор умер. Умер внутри, за чертой, в самую осаду, ровно как нельзя было. И черта, что не выпускает мёртвое, не выпустила и его.

А следом – тяжёлый мягкий удар, будто осело со скамьи тело. Таисьин голос, страшный, зовущий его по имени. Возня, стук. И то, чего он ждал и чего боялся пуще Стража: медленные шаркающие шаги по половицам над самой его головой, там, где только что отходил старик.

Глеб надавил на крышку последним, что было, – теперь и за дом, и за то, что подымалось наверху, чтоб хоть оборвать зов, что его питал. Крышка села. Дверь затворилась. Зов оборвался, потух; за стенами разом опали восемь мёрзлых, осколок угас до уголька. Да только для Прохора это было поздно: он поднялся, пока зов ещё держал, и, поднявшись, не лёг назад оттого, что зов умолк, – как не ложится сорвавшийся камень оттого, что верёвку перерезали слишком поздно.

Глеб рванулся вверх по ступеням – и не смог: ноги не держали, силы не осталось ни на каплю. Он полз по стёртым ступеням на локтях, колотил снизу в творило обессиленным кулаком, звал. Лязгнул засов, крышка откинулась, ударил в лицо жёлтый живой свет – и над люком метнулась Таисья, белая, с ножом; и на долю мига взгляд её застыл на нём в непонимании. Она искала своего барина, а из подпола глядел на неё чужой, седой, в крови, с лицом, из которого ушла молодость. Не сразу узнала. А узнав, подхватила, вытащила.

Посреди горницы стоял и медленно поворачивался на живое тепло тот, кто был Прохором. Тело Прохора, седая борода, латаная рубаха – и провалы вместо глаз, и серая стынь, и та слепая ровная тяга на тепло, что Глеб знал у всех выходцев. Сорок лет он служил Калитиным. Он держал Глеба новорождённым на руках. Он плакал третьего дня, узнав про Демьяна. А теперь он шёл, шаркая, на Таисью, на Марфу, на живых, и тянул к ним серые стариковские руки.

Таисья стояла между ним и Марфой с ножом – и не могла ударить. Она, что три месяца рубила и жгла, что гонца из-под мёртвых вырвала, – стояла над Прохором и не могла опустить руку, потому что это был Прохор.

– Отойди, – сказал Глеб. – Моё. Не твоё.

Он пошёл на то, что было стариком, качаясь, держась за стену, – выпитый, седой, в крови. Выходец повернул к нему провалы, потянул руки к самому большому теплу в избе, – а Глеб, у которого не осталось ни Горы, ни огня, обхватил старое мёрзлое тело руками, как обнимают, прижал к себе, чтоб не тянулось к девкам, и уткнулся лицом в седую бороду, что пахла ещё избой, дымом, живым Прохором. Пальцы его, лекарские, сами нашли под мёрзлыми рёбрами тот чужой ледяной узел, на котором держалась вся оболочка, – и он сдавил его, всем, что оставалось. Мёрзлое, хрупкое, пустое хрустнуло и подалось, и осыпалось, и чужое, слепое ушло. И на этот раз не собралось назад: зов умолк, Дверь была заперта, и то, что осыпалось, осталось прахом. А на руках у Глеба повисло лёгкое, изломанное, наконец по-настоящему мёртвое тело старика, которого он не уберёг.

Он опустил его на пол, тихо, и постоял над ним на коленях, и никто в избе не сказал ни слова. Марфа беззвучно крестилась в углу. Кузьма глядел с лавки чёрными глазами. Таисья стояла с опущенным ножом и смотрела на седого Глеба так, будто впервые видела, чего стоит то, что он делает.

За ставнями было тихо. Впервые за много ночей – совсем тихо. Глеб доволокся до окна, отодвинул край ставня. Займище лежало пустое и белое под низкой луной: ни выходцев, ни горба на старице, ни зелёного отсвета на снегу. Мёртвое опало, когда потух маяк, – там, где стояли восемь, темнели на снегу восемь бесформенных куч серого тряпья, что уже не встанут. Старица легла гладко, чёрная, спящая. Дверь была заперта. Он запер её. Собой – и знал уже, что этим собой теперь её и держит: не всю силу вырвал он из камня назад, капля осталась там, и замок запомнил её, как помнит дверь, что её однажды уже отворяли. Крышка легла на самую малость приоткрытое – мало, чтоб подняться самой, покуда он тут, живой, над своей землёй. А уйди он, ослабни, сгинь – и она сползёт. Он шёл сюда спасти свой дом и остался к нему прикован, как порог прикован к камню.

– Отбились, – сказала за спиной Таисья, тихо, не веря. – Глеб. Отбились.

– На время, – сказал он, не оборачиваясь, глядя на юг, туда, за снега, откуда по тракту, в дне пути, шёл на этот дом серый человек Ордена и то гладкое, безликое, что хотело того же камня. Крышку он придавил – собою, своей кровью, своим веком. А теперь на эту крышку, на него, на осколок, на всё, что он ценой Прохора отстоял, шёл с юга венец. – На одну ночь мы отбились, Таисья. А завтра к ночи придут другие. И этих ножом да порогом не удержишь.

Он отвернулся от окна, поглядел на седую Марфу, на однорукого гонца, на Таисью, на мёртвого старика у своих ног – на всё, что осталось, – и вытер кровь с лица тылом ладони.

– Хороните Прохора, – сказал он. – По-людски, покуда есть час. А после будем думать, как встречать тех, что идут.

Глава 7 Бумага

Прохора хоронили на другой день, на пригорке за домом, где он мальчишкой бегал за морошкой.

Земля не поддавалась. Копали втроём – конюх да двое мужиков из тех, что прибились по зиме, – и копали до полудня, потому что на аршин вглубь стоял ещё мёрзлый пласт, и лопата шла в него, как в дерево.

Глеб стоял рядом и не копал.

Он не мог. Он не мог поднять лопату, и в этом было мало стыдного и много скверного: ночью он выскреб себя досуха и наутро был как человек после большой потери крови – белый, с гудящей головой, и всё, что он делал, он делал медленно и через раз.

Попа не звали, попа тут не было на пятьдесят вёрст. Марфа прочла, что знала, наизусть, и то и дело сбивалась, и Таисья ей подсказывала.

Опустили. Закидали.

За займищем, в трёх сотнях шагов, дотлевали кучи тряпья – всё, что осталось от восьмерых выходцев, опавших ночью, когда крышка села. Их не хоронили и хоронить не собирались. Дым от них шёл ровный, белый, и ветер тянул его в другую сторону, и за это Глеб был благодарен неизвестно кому.

– Он тебя ждал, – сказала Марфа. – Всю зиму. Как весть придёт, что боярич на юге живой, так он свечку ставил.

– Знаю.

– Ты б ему сказал что.

Глеб постоял.

Он знал, что надо сказать, и знал даже, что именно говорят в таких случаях, и всё это лежало у него в голове ровными готовыми фразами, а внутри было пусто и звонко, как в порожней бочке.

1540
{"b":"982732","o":1}