– Говорят, он не сам по себе. Что есть над ним кто-то. Большой. Зунделевич только трясёт да собирает, а денежки и бумаги уходят наверх.
– К кому?
– Никто не знает. А как тот сверху скажет, так наш и пляшет.
Опять она. Рыба в тени.
– А откуда внизу такое знают? – спросил Глеб. – Ростовщик про своего хозяина по кабакам не рассказывает.
– Не рассказывает. Писарь у него в конторе рассказывал. – Таисья положила сухарь. – Спивался и болтал: бумаги, мол, не туда идут, хозяин чужие приказы правит. А после писарь возьми да помри. По пьяни, говорят. В канаве замёрз.
– Когда?
– Аккурат как наболтал лишнего. – Она посмотрела Глебу в глаза. – У нас внизу так, барчук: кто про Зунделевича лишнее знает, тот долго не живёт.
Глеб помолчал, укладывая. Картина складывалась хорошая. Зунделевич не стена. Зунделевич – жадная пуганая щука, которая сама ходит под кем-то большим, до смерти боится приказа и огласки и держит за спиной забитого должника и замёрзшего писаря.
Бить надо не по долгу. Бить надо в страх.
– Значит, так, – сказал он и встал. – У нас ночь и утро, и каждому есть работа. Демьян, на тебе родня забитого купца. Найди и узнай одно: готовы ли они говорить снова. Не уговаривай. Просто узнай.
– Сделаю.
– Таисья, на тебе Нижний. Всё, что есть на Зунделевича. Любая грязь, любой страх, любой человек, который его боится не по-обычному, а сильно.
– Это дорого, – сказала она.
– Чем платить – придумаем. Прохор, на тебе отцовский кабинет. Тащи сюда всё, что с подписями. Векселя, расписки, любую бумагу с числом.
– Да там пылищи, барин…
– Вот и хорошо. По пыли видно, чего давно не трогали.
Старики и рыжая смотрели на него. И Глеб увидел в их лицах то, чего не было ни вчера, ни утром. Не жалость к пропащему мальчишке и не недоверие. То, что появляется у людей, которые давно бредут в темноте, когда кто-то наконец говорит: идём туда, я знаю куда.
– А вы, барин, чем займётесь, покуда мы бегаем? – спросил Демьян.
– Буду читать бумаги.
– И всё?
– И всё, – сказал Глеб. – Я, Демьян, одну вещь знаю. Человека убивает не то, что у него болит. Человека убивает то, что записано у него в бумагах и чего никто не прочёл.
***
Дом, ещё вчера мёртвый, к вечеру ожил. Демьян ушёл в город по своим солдатским знакомствам. Таисья, сунув нож за голенище, нырнула в туман. Прохор, кряхтя и чихая, таскал из кабинета связки бумаг и складывал на стол, и стопка росла.
Глеб читал. Читал он так же, как читал когда-то истории болезни: медленно, с конца, ища не то, что написано, а то, о чём умолчали. Юридического образования у него не было ни в одной из двух жизней. Зато был нюх на то место, где концы не сходятся.
– Прохор. Сядь и слушай. Мне нужен свидетель, а ты в этом доме единственный, кто помнит числа.
– Какие числа, барин?
– Все. Начнём с одного. Когда умер отец?
Старик перекрестился и назвал день.
– Точно?
– Как есть. Я на другой день гроб заказывал, у меня и записано было.
Глеб придвинул к себе первую пачку. Расписки, которые Зунделевич скупал у прежних кредиторов, все были переписаны по одному образцу: кто дал, кому дал, сколько, и внизу передаточная надпись с числом. Лавочник. Мясник. Лекарь. Сосед Аникин. Он читал и вслух называл числа, а Прохор кивал.
– Лавочник. Живой ещё был отец?
– Живой.
– Лекарь.
– Живой.
– Аникин.
– Живой. За три недели.
Глеб взял следующую.
– Кузнец. Передача…
Он остановился. Перечёл. Поднёс к свече.
– Прохор. Повтори мне ещё раз, когда схоронили отца.
Старик повторил.
– А тут стоит на месяц позже, – сказал Глеб. – И написано, что должник признал долг и передачу удостоверил. И подпись стоит.
– Чья подпись?
– Отцовская.
В горнице стало очень тихо. Прохор медленно поднялся, обошёл стол и наклонился к бумаге, шевеля губами.
– Господи, – сказал он. – Да он же…
– Он же месяц как лежал.
Глеб отложил лист и взял следующие. Работал уже быстро, зная, что искать. К полуночи на столе лежали три расписки. Кузнец. Мясник. И ещё одна, самая жирная, на восемьдесят рублей, от какого-то Шульца, о котором Прохор вовсе не слыхал. Три передачи – и все три после похорон.
Сто с лишним рублей из трёхсот были сделаны рукой, которой не было в живых. Глеб откинулся на спинку и потёр глаза. Мёртвый не подписывает. Это не тяжба. Это подлог, а за подлог – острог. Это не выселение и не тяжба. Это подлог долговых бумаг, а подлог – дело уголовное.
Для ростовщика, у которого за спиной забитый должник и замёрзший писарь, а над головой большой человек, не любящий шума, три эти листка стоили дороже трёхсот рублей.
– Прохор.
– Чего, барин?
– Ты завтра при разговоре будешь стоять вот тут, у печки, и молчать. А если я спрошу, какого числа умер отец, – ответишь. Громко и не путаясь.
– Отвечу.
– И ещё. Если завтра пойдёт худо и тебе велят выйти – не выходи.
Старик выпрямился.
– Не выйду, Глеб Андреич.
Глеб задул свечу и остался сидеть в темноте. План был чистый, без чудес. Он бил туда, где у щуки тонко: в подлог, в старое дело, в большого человека за спиной, который не терпит шума.
Он лёг не раздеваясь и уснул сразу, как умел. А утром в ворота дома Калитиных постучали – громко, по-хозяйски, уверенно. Зунделевич пришёл сам.
Глава 4 Тихий дом
Зунделевич оказался не такой, как думал Глеб.
Он ждал жирного паука, лоснящегося от чужих денег. В столовую, отряхивая снег с дорогой шубы, вошёл сухой аккуратный человек лет пятидесяти, с короткой седеющей бородкой, в очках золотой оправы и с лицом усталого счетовода, которому всё на свете давно надоело.
Только глаза за стёклами были живые. Они обежали комнату быстро и холодно, отметили Демьяна у стены, рыжую в углу, голые стены со светлыми пятнами, и вернулись к Глебу со скукой.
За спиной у ростовщика встали двое. Не вчерашние. Эти были другого пошиба: молчаливые, поджарые, руки держали у пояса свободно. И над плечами одного дрожало марево.
Сильнее вчерашнего. Скала, а не Камень. Глеб отметил это спокойно. Зунделевич узнал про вчерашнее и сделал выводы. Привёл бойцов, а не пугал. Значит, и говорить будет всерьёз.
– Похожи, – сказал вдруг ростовщик, снимая очки. – На батюшку похожи. Он тоже так стоял, когда собирался мне отказать.
– Вы с ним говорили?
– Четыре раза. – Зунделевич протёр стёкла платком и надел. – Присесть позволите? Ноги не те, что в молодости.
– Садитесь.
Он сел напротив, аккуратно сложив руки на столе.
– Я к вам по делу, и дело неприятное, тянуть не буду. Долг триста рублей с процентом, срок нынче. Денег у вас нет. – Он обвёл глазами стены. – По стенам видно. Оттого я и приехал сам. Хочу решить миром.
– Это как?
Зунделевич достал из-за пазухи бумагу. Ту самую отказную или её близнеца.
– Подпишете отказ от земли – прощу весь долг. Подчистую. Триста рублей, будто их и не было. Землю заберу, дом останется вам. Жить есть где, долгов нет. Худо ли для сироты?
– А вчерашнее?
– А вчерашнее забудем. – Ростовщик чуть подался вперёд. – Молодёжь горячая, не разобрались. С кем не бывает.
Глеб слушал и читал его. Зунделевич не сердился за вчерашнее. Зунделевич вчерашнего испугался – и потому хотел кончить дело быстро и тихо, без новых потерь.
Ему нужна была земля. Нужна была срочно. Так срочно, что он приехал сам и сам прощал триста рублей, лишь бы получить подпись и уехать. Кто-то наверху его торопил.
– Щедро, – сказал Глеб. – Вы человек деловой. Деловые так не платят.
– Отчего же.
– Оттого, что за эту землю и тридцати рублей много. Дом – труха, поле – глина, реки нет. А вы прощаете триста. – Глеб подождал. – Стало быть, земля вам нужна не за тридцать. И, сдаётся, не вам.
За стёклами дрогнуло. Едва заметно.
– Вы умнее, чем про вас говорят, Глеб Андреевич, – сухо сказал Зунделевич. – Жаль. С умными сложнее.