Она ушла спать.
Глеб сидел один, покуда лучина не прогорела до половины, и слушал, как за окном стучит топор.
Потом придвинул к себе вторую восковую табличку, свежую, тёплую от печи. На первой, что ушла нынче с коробейником, стояли цифры для Дмитрия. Эта была для другого счёта: не для письма и не для ордена, а для памяти – кому что говорить громко, при воде, при дровах, при открытых сенях, чтоб к весне у ордена сошлись два донесения, писанные разными руками с одного его голоса.
Он взял стило и вывел первую строку.
Игнат за окном рубил дрова, не спеша, и напевал что-то себе под нос.
Глава 17 Рука
Письмо стряпчему Глеб писал четыре дня.
Не оттого, что оно было длинное. Оно вышло в одиннадцать строк. Оттого, что всякий раз, дописав, он перечитывал и понимал, что написал угрозу, просьбу или проповедь, и всякий раз рвал.
– Ты чего рвёшь-то? – спросила Таисья на третий день, глядя, как он бросает в печь очередной лист.
– Оттого, что этот человек честный, – сказал Глеб. – А с честным нельзя говорить, как с покупным. Покупному предлагают, пуганому грозят, а честному нельзя ни того, ни другого: он оскорбится и пойдёт доносить, и будет по-своему прав.
– Так что ж ему пишут?
– Ничего, – сказал Глеб. – Ему показывают.
На четвёртый день он написал так.
Он не назвал себя. Не написал ни слова про кольцо, про землю, про суд и про то, чего хочет. Он приложил семь выписок, снятых у маклера, разложенных по годам, и добавил одиннадцать строк: что в каждом из этих дел бумаги были разложены по стопкам одной и той же рукой, что рука эта, судя по помете, служит в губернском правлении двенадцатый год, и что владелец руки, вероятно, полагает свою службу честной.
И последняя строка была вопрос.
«Поглядите на седьмое дело и на третье. Между ними шесть лет. Не покажется ли вам, что вы уже видели этот порядок бумаг?»
Он посыпал письмо песком и отдал Захару.
– Пошли с попутным обозом, не с гонцом. Гонца заметят.
– А ежели он в приказ отнесёт?
– Тогда через две недели у нас будут гости с бумагой на обыск, – сказал Глеб. – Я это посчитал. Считаю, что не отнесёт.
– Отчего?
– Оттого, что человек, который берёт мало, боится не начальства, а того, что он дурак.
***
Ответа не было двадцать один день.
Двор за это время прожил свою обычную жизнь: отсеялись на ближней полосе, поставили новый прясел, у Марфы околела корова, Захар выучился ставить силки и таскал к столу зайцев, и жутко этим гордился.
Глеб держал крышку по ночам и работал днём.
Он выучился считать эти двадцать один день, не думая о них. Это оказалось несложно, и это ему не понравилось: прежде ожидание изводило его, а нынче он просто откладывал его в сторону, как откладывают инструмент, который пока не нужен.
На двадцать второй день Стужин крикнул с гребня, что едет одиночка.
Ехал не гонец.
Ехал возок, наёмный, из тех, что берут на почтовых станциях, и правил им извозчик, а внутри сидел человек, и человека этого пришлось выводить под руки, потому что он трое суток не выходил из возка и ноги у него не держали.
Ему было под шестьдесят. Он был сухой, в потёртом форменном сюртуке, с чернильным пятном на среднем пальце правой руки, которое не сходит у тех, кто пишет по тридцать лет.
– Прокофий Ильич, – сказал он, отдышавшись. – Губернского правления стряпчий. Это вы мне писали?
– Я.
– Вы меня убили, – сказал стряпчий буднично. – Я вам после скажу спасибо, а покуда позвольте сесть.
***
Он сидел в горнице, пил горячее и говорил, и по тому, как он говорил, было видно, что он не спал трое суток и что все эти трое суток он говорил это про себя.
– Я ваше письмо получил в среду, – сказал он. – Прочёл, поглядел выписки и пошёл домой обедать. Я, знаете ли, решил, что это кляуза. Мне их пишут: всякому, кто проиграл дело, кажется, что его засудили.
Он поставил кружку.
– А в четверг я не смог работать.
– Отчего?
– Оттого, что вы указали на третье и седьмое. – Прокофий Ильич поглядел на свои руки. – У нас, сударь, в правлении дела идут потоком. Я двенадцать лет раскладываю их по стопкам: эти в опекунский стол, эти на выморочные, эти на спорные. Порядок бумаг я вижу, как вы, полагаю, видите порядок в человеческом теле. Я его не запоминаю, я его чувствую.
Он помолчал.
– И вот в четверг я взял ваши семь выписок и разложил по годам, и увидел, что во всех семи бумаги ложились в одном и том же порядке. Не в законном, сударь. Законных порядков много, а этот один. И я его знаю, потому что двенадцать лет сам его и делал.
– Вас учили ему? – спросил Глеб.
– В том-то и дело, что нет. – Стряпчий поднял голову, и Глеб увидел, что у него красные глаза. – Меня никто ничему не учил. Ко мне двенадцать лет назад пришёл мой предшественник, старик, и сказал: вот, Прокофий, гляди, дела о выморочных лучше вести так, оно скорее и споров меньше. И показал. И я стал делать, как показали, потому что оно и правда скорее.
Он развёл руками.
– Я не брал денег, сударь. Я за двенадцать лет не взял ни рубля сверх жалованья, и это вам всякий в правлении скажет. Мне и не давали. Зачем платить человеку, который и так всё делает верно?
В горнице стало очень тихо.
Таисья у печи перестала шить.
– Я в пятницу поднял старые дела, – сказал Прокофий Ильич. – Не ваши семь, а свои, которые сам вёл. Их у меня за двенадцать лет прошло сорок одно. – Он выговорил это ровно, как выговаривают цифру, которую считали всю ночь. – Из сорока одного по этому порядку прошло девятнадцать.
Он поглядел на Глеба.
– Девятнадцать родов, сударь. Я не знаю, что с ними было. Ко мне попадают бумаги, а не люди. Но я двенадцать лет полагал, что делаю добро: скорее решить, меньше спорить, вдовам не ждать по три года. – Он вдруг усмехнулся, и усмешка вышла страшная. – Меня в правлении зовут работящим.
***
– Отчего вы приехали? – спросил Глеб.
– А куда мне было ехать?
– В приказ.
– С чем? – Прокофий Ильич поставил кружку. – Я вам, сударь, как законник скажу, а я хороший законник, лучше многих. Идти мне не с чем. Семь выписок, снятых у маклера неизвестно кем, и порядок раскладки бумаг, который я вижу, а другой не увидит, потому что для этого надо двенадцать лет делать эту работу руками. Это не улика. Это ощущение.
Он поднял палец.
– А вот что будет, ежели я пойду. Меня выслушают. Меня выслушают вежливо, потому что я на хорошем счету. После у меня спросят, откуда выписки. Я скажу, что прислали неизвестные. У меня их заберут и поблагодарят. И через месяц меня переведут – не выгонят, боже упаси, переведут с повышением в другую губернию, и там я буду разбирать пожарные недоимки до самой пенсии. И ни одно из девятнадцати дел не откроется.
– Вы это тоже посчитали.
– Я это, сударь, знаю, а не посчитал, – сказал стряпчий. – Я двадцать лет гляжу, как оно бывает.
Он помолчал.
– А приехал я вот отчего. Я в субботу сел писать вам ответ и не смог. Не потому, что боялся. Потому что мне надо было увидеть, кто это. – Он поглядел на Глеба в упор. – Вы кто, сударь?
– Калитин. Землю у меня отбирают по такому же порядку. Слушание на Петров день.
Прокофий Ильич кивнул, будто ему подтвердили то, что он уже знал.
– Молодой вы, – сказал он. – Я думал, старше.
– Я старше, чем выгляжу.
– Оно и видно, – сказал стряпчий, поглядев на его седину. – Ну, слушайте. Я вам скажу то, ради чего трое суток трясся в возке, а после поеду обратно, потому что если я не буду в понедельник на службе, это заметят.
Он придвинулся.
– Ваши семь дел и мои девятнадцать – это одна работа. Значит, есть тот, кто её распределяет. Я его никогда не видел и имени не знаю. Но я знаю другое, и вот оно вам, может, и пригодится.
– Говорите.
– По выморочным делам, – сказал Прокофий Ильич, – после решения полагается уведомление. Землю приняли, род пресёкся, дело закрыто. Уведомление уходит в три места: в казённую палату, в консисторию и третьим списком – туда, куда укажет проситель.