– Он говорил?
– Не разобрала. Он стоял позади всех и всё как-то боком, боком. Как воду в чужом дому пьют.
Взяли его без крика, среди дня, позвав будто разбирать поленницу. Стужин своих не звал: пошли Захар да двое, кто рядом жил, чтоб слобода не приметила чужих рук.
Бобыль был лет сорока, сухой, с обмороженным носом. Он сел на лавку, куда велели, и стал глядеть на свои руки, и Глеб глядел на него с полминуты, не говоря ничего.
Страх у него был.
Только страх был не тот. Глеб уже знал этот сорт наизусть: у Игната по зиме страх стоял острый, направленный, и жила частила всякий раз, как Глеб подходил близко; у Дмитрия страх сидел глубоко и ровно, как застарелая хворь, и глядел мимо. А у этого страх был громкий и пустой, как у всякого битого мужика, которого позвал к себе барин: сейчас будут спрашивать, и, что бы ни спросили, виноват окажусь я.
– Ты вчера у крыльца стоял позади, – сказал Глеб. – И подавал голос вполголоса, чтоб тебя не признали. Зачем?
Бобыль заговорил быстро, глотая, и говорил долго, а дело было в трёх словах: брат его остался в северном городе, в дворниках при орденском подворье, и он второй месяц не спит от мысли, что серые придут сюда, найдут его и вспомнят брату родню. Мальчишку он не жалел. Он хотел, чтоб мальчишку отдали и серые за это на двор не пошли вовсе.
– Я не за венца, барин, – всхлипывал он. – Я за брата. Я и кричать-то не смел, я вполголоса, чтоб не выгнали...
Этот был не подсыл. Этот сам себя накрутил до бессонницы, и таких на дворе ещё десяток, и всякий назавтра качнёт толпу не за деньги, а со страху. Ставить венцу и не нужно, коли двор сам себе шепчет.
– Кто тебе сказал, что боярич мальчишку прячет? – спросил он.
– Так все говорят.
– Кто первый сказал?
Бобыль подумал, шмыгая.
– Дай бог памяти... В избе говорили. Будто ты, барин, с него серое сукно свёл и в печи спалил, чтоб орден его не признал. Мне так сказывали, а кто – не упомню, я к вечеру пришёл, все уж толковали.
Глеб медленно откинулся к стене.
Сукно жгла Марфа, в печи, в тот же час, как Стужин ему сказал про мальчишку у поленницы. Их было при этом четверо: он, Стужин, Марфа и Таисья. Мальчишку переодевали в сенях.
А мимо сеней, во двор и обратно, с двумя ведрами на коромысле, весь тот день ходил Игнат.
Глеб велел отпустить бобыля, сказать ему, чтоб язык держал, и приставить к нему Захара – не сторожем, а работой: пусть таскает с ним брёвна и не остаётся один.
После этого он сидел в горнице и глядел в стену, покуда не сошлось.
Игната он перевернул по зиме и с тех поры ни разу не проверил: человек, которому вернули каплю выбора, не предаёт. Так он себе сказал тогда. И так, может, и было бы, кабы у Игната не держали дочку.
Аглая: одного они николи не ставят, ставят двух порознь, для взаимного догляда.
Дмитрий: гляди не сбрешь, тебя проверят, есть кому проверить.
Проверял Дмитрия Игнат.
***
Он позвал Игната под вечер, будто за делом: воды принести в горницу, полкадки.
Игнат принёс, поставил, распрямился, вытер руки о порты. Лицо у него было спокойное, доброе даже. За зиму он раздался в плечах на бояричевом хлебе.
– Сядь, – сказал Глеб. – Ноги гудят, поди.
– Гудят, барин. Оттепель.
Глеб протянул руку и подержал его за кисть, как держат, когда считают, – без нажима, двумя пальцами поверх жилы. Игнат руки не отнял, только глянул с вопросом.
Жила частила. Мелко, ровно, привычно.
Так частит у человека, который носит своё второй год и уже с этим сжился.
– Дмитрия-плотника знаешь? – спросил Глеб, отпуская руку.
– Видал. Он в дальней избе.
– Левша он, кажется. Тешет левой.
– Правой, барин, – сказал Игнат. – Правой тешет, а бревно придерживает лев...
Он осёкся на полуслове.
Глеб отставил кружку.
Какой рукой машет топором чужой плотник из дальней избы, не знает никто. Этого не примечают, как не примечают, с какой стороны сосед хлебает щи. А тот, кому велено глядеть за плотником, знает и это, и как тот бревно держит.
– А прибился он о святках или об осени? – спросил Глеб.
– О святках. Аккурат после Крещенья, в пятницу.
В пятницу. Захар, который этих плотников по избам расселял, помнил про тот день одно: что было холодно.
– Ступай, – сказал Глеб. – Спасибо за воду.
Игнат поклонился и ушёл, и в дверях ещё обернулся и спросил, не надо ли ещё дров.
Стужин поднялся от стены. Он молчал всю зиму, и молчал в горнице у Дмитрия, и молчал нынче, а теперь стоял и глядел на Глеба, и на лице у него не было ни гнева, ни торжества.
– Четвёртый, – сказал он.
– Четвёртый.
– Я тебе говорил, что на четвёртом решу сам.
– Говорил.
– Так вот я решил. – Стужин положил руку на скобу. – Он к дочке привязан и от неё не отвяжется, покуда она у них. Ни ты его не переломишь, ни я. Такого в дому не держат, боярич. Такого выводят за слободу.
Глеб поднялся, тяжело, и встал так, что вышло между Стужиным и дверью. Ноге это не понравилось. Гора внизу не отозвалась вовсе: там третий месяц лежало пустое дно, и ни один человек на этом дворе, кроме троих, про это не знал.
– Нет, – сказал он.
Стужин не убрал руку со скобы.
– Ростислав. – Глеб держал его глазами. – Я его не милую. Слышишь? Я его не милую и вешать не стану, и ни слова ему не скажу. Я его вовсе не трону. Он до весны так и будет носить мне воду и не узнает, что раскрыт.
– Это как же?
– Орден поставил двоих, чтоб один проверял другого. – Глеб опустился обратно на лавку, потому что стоять было нечем. – Дмитрий понесёт им мой счёт. И Игнат понесёт им мой счёт, только сам того знать не будет: что услышит на дворе, то и снесёт, а услышит он ровно то, что я велю говорить громко.
Стужин руки со скобы не снял, но и не открыл. Глеб видел, как у старика ворочается под лбом.
– Два глаза порознь, а весть одна, – проговорил он медленно. – Сойдутся чёрточка в чёрточку, и на подворье решат, что проверка прошла... – Он отпустил скобу. – Стало быть, я его не режу. Я ему уши затыкаю, чтоб он одну твою музыку и слышал.
– Стало быть, так.
– А повесь я его, – Стужин говорил уже не Глебу, а себе, – один глаз ослепнет разом. Орден решит: выбили. И пойдёт проверять плотника. Плотника сломают, мальца его пришлют по частям, и весь твой воск станет труха. – Он крякнул. – Ловко, боярич. И не милость. – Он потёр загривок. – Только я тебе одно скажу, и ты меня после не кори. Ты его не милуешь. Ты его в дело кладёшь. А он ходит и думает, что ты ему выбор дал. Он тебе, поди, за тот выбор в ноги готов.
– Готов, – сказал Глеб.
– То-то.
Стужин ушёл. Дверь за ним затворилась, и стало слышно, как во дворе Игнат кому-то говорит, что кадку он снёс и сейчас нарубит дров.
Аглая сидела в углу и не подымала головы.
– Ну, – сказал Глеб. – Говори, что скажешь.
– А нечего мне говорить. – Она пожевала губами. – Ты прежде людей вынимал. Из проруби, из петли, нынче вот из горла у кузнецова мальца. А этого положил в дело, как кладут поленце. Дело верное, я не перечу: живой он, и дочка его живая, покуда ты его не трогаешь. – Она подняла голову, и мёртвое веко у неё было неподвижно, а живой глаз глядел насквозь. – Только поленце, боярич, со временем гниёт. Гляди, чтоб поленница твоя не поехала. – Она помолчала. – И вот ещё что спрошу. Ты нынче то сделал, что тебе жилец полгода в ухо шептал. Как делал – он молчал?
Глеб не ответил.
Холодный молчал весь этот вечер. Ни слова с той минуты, как Таисья сдвинула щепки в третью кучку. Он не подбивал, не советовал, не тянул за руку. Ему не за чем было.
«Это не я» тут не годилось никак. Делал он сам. Жилец только не мешал, и это было хуже всякого шёпота.
– Молчал, – сказал Глеб.
– Вот и я про то. – Аглая поднялась, охнув. – Держись, боярчик. Я тебе не судья, я тебе знахарка. Только гляди: покуда он спорил, ты был при себе. А как перестанет спорить вовсе – ты и не заметишь, чья рука пишет.