– Может, будет стоять. А, может, подъедет позже нас.
– Если её в зале не будет – подождём. Там два часа до обратного рейса: уж пару часов как-нибудь пересидим.
– Она может не приехать...
– Ещё лучше! Значит, осталась в посёлке, до следующего рейса. Ты тогда с ней можешь... того... встретиться! – и он подтолкнул меня плечом в плечо, жизнерадостно подмигнув. – О, есть идея! А давай обмоем нашу встречу! У меня, если честно, с собой есть...
И он выудил из кармана пиджака плоскую фляжку.
– У меня такая же,.. – я показал свою.
– У хороших людей и мысли сходятся! – философски отметил Митяй. – Ну, вздрогнем!
Внезапная ностальгия, застарелый любовный приступ, приятная беседа, коньяк натощак – этот букет ярких эмоций захлестнул меня с головой, и я «поплыл», расслабился. Объявили регистрацию на наш «кукурузник»; строгая девушка, принимавшая наш багаж на стойке, сказала, что пьяным в самолёт нельзя.
– Мы – пьяные?! – искренне изумился Митяй. – Да мы ни в одном глазу! Вы, девушка, так молоды, что настоящих пьяных ещё не видели... Мы тихонько в самолёте проспимся и станем как трезвышки... тьфу ты! – как стёклышки!
Самолёт и правда оказался заполнен теми, кто сидел в зале ожидания; иные недовольно на нас косились, ибо любой запах в замкнутом пространстве был единый для всех. А ещё, наверное, потому, что мы-то были как раз довольные, и, само собой, продолжили...
В зале ожидания нашего аэродрома Айки не было. Мы дождались наш багаж, потом стали ждать обратную отправку нашего самолёта, надеясь выловить её у стойки регистрации. В помещении стояла лишь одна лавочка, занятая пассажирами, более старшими, чем мы, поэтому допивать нам пришлось стоя. Но кого бы это остановило?
– Дмитрий Петрович! – к нам подошёл сотрудник аэродрома и уважительно кашлянул. – У нас не пьют...
– Да? – удивился Митяй. – А мы тогда что делаем?... Шучу! Расслабься. Мы же не буйные.
– Но порядок...
– Всё будет в полном порядке! – и Митяй запанибратски хлопнул подошедшего по плечу.
Айка так и не появилась.
Мы уселись в пропахший пылью и нефтяным топливом автобус, который привёз улетевших, а сейчас возвращал назад провожавших и тех, кто прибыл. Услужливые работники аэродрома настоятельно рекомендовали от него не отстать и даже помогли Митяю донести и запихнуть в его дверь купленное ружьё... Да что там говорить!!! Они на тележке докатили до автобуса все его коробки: судя по всему, Митяй принял заказы на покупки едва ли не от половины посёлка... Кажется, я понял, почему ему в аэродромном здании разрешили нагло бухать: обижать такого начальника – великий грех! С будущим большим минусом в карму.
***********
Утром у меня трещала больная башка. Хм, а ведь, похоже, это – хороший повод, чтобы покаяться за своё асоциальное поведение, выразившееся в высасывании целой фляжки коньяка без закуски, да ещё и в общественных местах. Вот только молиться не могу: ни одна мысль в голове не держится, и поэтому тексты молитв никак не вспомнить.
В моей комнате было легко и светло. Отпуск начался по-настоящему.
Я принялся вспоминать, что происходило вчера. Ну, мама, конечно, обрадовалась, чем-то покормила, спать уложила. И ещё Митяй что-то говорил про Айку...
Странно! Вот я в родном посёлке – и словно переключатель в сознании щёлкнул. Такое ощущение, что в нём я могу любить Айку и только Айку. Потому, что она – ОТСЮДА. А Бусана – она женщина совершенно иного мира, и я абсолютно не представлял, как бы я мог ходить с ней по здешним улочкам под ручку.
Вот идём мы с Айкой – и из-за каждого забора всякий, кто нас увидит, приветливо здоровается (если наш ровесник) или задаст вопрос-другой по жизни, родителям попросит привет передать (если взрослый). Нас тут, как говорится, любая собака знает и, если даже лает, то с улыбкой от уха до уха да ещё и хвостом виляет. По крайней мере в детстве именно так и было...
А с Бусаной пойду? Тогда все будут помалкивать и лишь настороженно её рассматривать. Зайдём мы в нашу с Айкой кафешку – мне Бусане заказывать булочку с изюмом, что ли?! – а круассанов здесь отродясь не водилось. А Айка, кусая такую булочку, хихикала и поправляла чёлку... помнится.
В сердце снова кольнуло – как вчера.
Глава 28. Светский визит
Ну, поболел – и хватит! И не надо больше сосать спиртное мелкими глотками: у меня это не получается, я запросто могу с ног свалиться. Нет, ничему меня алкогольные коктейли не научили...
Мама держала кур; отец с утра зарезал одну, и меня кормили лечебным бульоном, налив не менее лечебный стакан самогонки. Красота! На меня напала такая расслабуха, что я начал буквально разваливаться на куски от сладкой истомы: хотелось тупо валяться и ничего не делать; руки и ноги не хотели слушаться. Вот что родные стены с человеком делают! Был человек – и нет человека...
Постаревшая мама что-то кудахтала про картошку: мол, на этот год нам дали участок на том же самом месте, что и в том году, когда я улетел на учёбу в военное училище. Да только фермеры сейчас пошли не те: вспахали поле кривыми полосками, где-то плуг зашёл глубоко, а где-то – лишь поцарапал землю для отвода глаз. А мы им за пашню деньги платим, вообще-то. А они сачкуют всё больше, и для отмазки говорят, что овёс нынче дорог. Мол, кони, на которых они пашут, жрут овёс как не в себя – на них все наши деньги и уходят. А дело не в конях, а в том, что у людей совести нынче нет, и руки растут из жопы, а они на коней всё сваливают...
Отец был на работе, и обедал в рабочей столовой. Но, будь он сейчас дома, то просто молча бы сидел, хлебая суп, лишь слушая, как мать в сотый раз каждый год жалуется, что наши соседи – никакие не огородники, что они умеют выращивать лишь траву, которая лезет в наш огород и создаёт нам проблемы с бесконечной прополкой. Что траву надо вырывать с корнем, а они лишь верхушки срывают, и то лишь один раз за всё лето. Батя у меня – молчун, но зато отличный электрик, которого все на заводе уважают.
Айка... Айкира. На той планете, на которой я угощал её с Бусаной шашлыком, я ощутил, что она, увы, уже не та школьница, которую я знал когда-то. Руководящая должность неизбежно оставляет на человеке заметный след груза ответственности и некой зажатости, когда ты понимаешь, что слово – не воробей, и можно ненароком сболтнуть что-то, что неприятно аукнется на тебе и подчинённых тебе людях. Когда ты должен отдавать часть своей энергии своим подчинённым, чтобы они выполняли определённые показатели, которые от тебя требует начальство, чтобы стали послушными и предсказуемыми винтиками в твоём механизме, на которые ты мог бы положиться. Гонять ты их должен в хвост и гриву, проще говоря, но иногда подбрасывать и пряники. А сам ты пытаешься стать таким же винтиком для своего непосредственного начальника, чтобы уже он, в свою очередь, не разочаровался бы в тебе. И ещё при этом вокруг тебя вращаются интриги, подсиживания, зависть, подхалимаж, а ты ведь тоже хочешь карьеру делать, и тоже постоянно пытаешься угадать, кому и когда подлизнуть, как поднять свои показатели...
Когда ты варишься в такой среде годами, годами, годами, то поневоле теряешь почти всю юношескую обаятельность. Ты закаляешься, но уже едва ли будешь беспечно хохотать, нечаянно облившись газированной водой, вырвавшейся из бутылки... и, пообщавшись в тот день с Айкой, я ощутил, что она сделалась хорошим начальником, которого уважает весь коллектив, но с которой уже не подурачишься. А Бусану я любил потому, что она ещё не растратила весь юношеский задор и умела всецело и беспечно отдаваться ярким эмоциям и глубоким чувствам. Наверное, потому, что постоянно вращалась среди разных людей и, по большому счёту, не зависела ни от кого, кроме своего дяди. Когда не ей нужно было добиваться у кого-то признания и уважения, а, наоборот, другим гражданам хотелось получить хотя бы толику её внимания... и она получила это не за бесконечные годы нудной работы, а по праву рождения.