Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Буди Стужина, – сказал он Таисье.

Стужин пришёл скоро, ещё хмельной со сна, поглядел в окно на всадника – и рука его сама легла на пояс.

– Дай сниму, барин, – сказал он тихо, и в голосе была старая злость вояки, которому обрыдло сидеть и ждать. – Лучники у меня добрые. Одна стрела в темноте – и не станет он тебя считать.

– Нет, – сказал Глеб.

– Да чего «нет»! – Стужин задохнулся от досады. – Он же нас венцу продаёт поштучно, а мы в окошко на него гляди?

– Оттого и «нет», Ростислав, что он на виду, – сказал Глеб, не отходя от стекла. – Прятался бы – прятался. А он хочет, чтоб мы его видели. Это не разведка. Это письмо. Ответим на него стрелой – ответим кровью, и тогда придут уже жечь, а не считать, и придут завтра, а мы не готовы. Пусть считает. Покуда считает – у нас есть время. А стрелу прибереги: понадобится – да не в него и не нынче.

Стужин поворочал желваками, но руку с пояса убрал: солдатское нутро спорило, а разум сдавался, потому что мальчишка был прав.

– Твоя воля, – буркнул он. – Только знай, барин: терпение – оно до первой крови. Прольётся – и никакого «пусть считает» уже не будет.

– Знаю, – сказал Глеб и отвернулся от окна. – Собирай всех. Аглаю, Захара, кто у тебя старший. Вышло наше время – и морозное, и то, что Ольга в столице купила. Тот, на гребне, досчитает – придёт. И придёт уже не говорить. Будем думать, чем такого встречают, когда ни сабель, ни Горы, ни времени. Нынче.

Глава 13 Совет

Собрались в горнице за полночь, при лучине: Глеб за столом, Стужин напротив, Аглая у печи, Таисья на лавке с неизменным ножом на колене, да Захар в дверях, приткнувшись, – старший над мужиками, гость на боярском совете, оттого державшийся скромно.

– Ну, – сказал Глеб. – Тот, на гребне, нас считает вторую ночь. Считает не для потехи. Досчитает – доложит, а как доложит, придут. Стало быть, у нас есть срок, покуда он считает, и в этот срок надо решить, чем встречать. Говорите. Стужин, ты вояка. С тебя.

Стужин заговорил, как говорят вояки, – о том, что знал: о частоколе, о том, где поставить его выше и где прокопать ров, покуда земля отходит; о лучниках, о том, чтоб выставить дозоры по гребням и сжечь избы в перелеске, чтоб не было где укрыться подходящему. Дельно говорил, привычно. А после сам осёкся, потому что был не глуп и слышал себя со стороны.

– Да только всё это, барин, – сказал он тише, – против ватаги лихих хорошо, против соседа, что зарится на землю. А против венца... Сколько у тебя людей, что держат саблю? Десяток моих да пяток из твоих голодранцев, кто не разучился. Пятнадцать. А пришлют на тебя – сотню, две, орденских, при Печатях, при огне. Мы за твоим частоколом день простоим, много два, а после нас сожгут вместе с частоколом, и весь сказ. Крепость из богадельни не выстроишь. Я тебе это как старый пёс говорю, что не одну осаду сидел: силой нам не выстоять. Нету у нас силы.

– Нету, – согласился Глеб. – И не будет. Оттого силой мы и не будем. Мы будем иначе.

Он оглядел их всех.

– Слушайте, что я надумал, и поправьте, коли соврал. Венец силён, да сила его не в нём. Сам он – горстка гладких, что крови не любят и рук не марают. Всю грязную работу за него делает Орден: считает, переписывает, жжёт, прибирает. Радим, тот, что ко мне на крыльцо приезжал, – орденский. И тот, на гребне, орденский. И заставы на дорогах – орденские. Убери из-под венца Орден – и останется горстка безруких. А Орден, – он поглядел на Аглаю, – Орден не един. Ты, кривая, сама сказала: сидят там отравленные правдой, жгут через силу, ненавидят молча. Вот по этому шву мы и ударим. Не по частоколу. По Ордену. Расколем руку, что венец на нас заносит, изнутри.

Аглая, что дремала было у печи, подняла голову, и живой глаз её ожил.

– Дело говоришь, боярич, – сказала она. – Только не скоро оно, дело это. Раскол по нитке тянут, годами. Пока я до своих доберусь, пока уверюсь, кто дозрел, а кто продаст, – луна не одна пройдёт. А у тебя на гребне соглядатай, и срок у тебя не луна, а недели. Раскол – это в долгую. А в короткую тебе что делать?

– Погоди про короткую, – сказал Глеб. – Долгую ты и тяни, кривая, с этой же ночи начинай. Что тебе надобно, чтоб сдвинуть?

– До города добраться, к своим, кого ещё помню да кто ещё жив, – сказала Аглая. – Не вдруг. Одного нащупать, через него – другого, тихонько, чтоб сгоряча не выдал. Дай серебра на дорогу, дай человека, кому весть носить не страшно, да дай время. Нащупаю первого к весне, коли повезёт. Раньше не жди, не обещаю.

– Дам и серебро, и человека, – сказал Глеб. – Начинай, как сойдёт первая грязь.

– А в короткую, – продолжил он, – мне нужно знать срок. Когда придут. Сколько. Каким путём. Знал бы я это – я бы дышал. А знать это может один человек на весь мёрзлый край.

– Тот, на гребне, – тихо сказала Таисья.

– Тот, на гребне, – подтвердил Глеб.

Стужин оживился, подался вперёд, и рука его опять пошла к поясу, привычно.

– Так я ж тебе и говорил! – сказал он. – Снять его! Не стрелой, так дозором взять – окружить да навалиться, он один...

– Взять – да, – сказал Глеб. – Снять – нет. Мёртвый он мне ни к чему, мёртвый молчит. Мне его язык нужен, не его труп. И взять его надо так, Стужин, чтоб венец про то не проведал. Вот тут всё и хитро.

Он подался к столу, и они придвинулись – даже Захар от двери шагнул ближе.

– Гляди, – сказал Глеб. – Убьём его громко, найдут его тело – это война, ответ кровью, я вам про то ночью толковал: придут уже жечь, а не считать, и придут скоро. Возьмём его шумно, а венец про то узнает – то же самое: пропал соглядатай не сам по себе, стало быть, взяли, стало быть, боярич кусается, – придут раньше срока и злее. А вот ежели он пропадёт... тихо. Без крови, без следа. Будто сам сгинул – заплутал в распутицу, дезертировал, замёрз, конь понёс, мало ли. Венец не воюют с тем, кто просто не вернулся. Венец про такого поворчит и другого пошлёт нескоро, а мы тем часом вытрясем из первого всё, что он знает, и выиграем не день – недели. Понимаешь разницу, Ростислав? Не убить и не пленить. Стереть. Так, чтоб и сам он назавтра не был уверен, что был.

Стужин помолчал, поворочал в голове.

– Мудрёно, – сказал он наконец. – У меня-то проще: увидел врага – срубил. А ты его в живых оставить хочешь да ещё и невидимкой утащить. – Он покачал головой, но в голосе была уже прикидка. – Ночью брать надо. Тихо. Верёвкой, не железом – железо звенит, кровь пахнет. И коня его увести, и следы затоптать до утра, чтоб на гребне к рассвету было пусто, как не бывало никого. Дозорного его напарника, коли есть, – тоже. – Он поглядел на Глеба искоса. – А ловок ты, барин, на пакости. В воеводы бы тебя, кабы не... – он глянул на его седину, на мёртвую ногу, и не договорил.

– Кабы не, – согласился Глеб без обиды. – Вот тебе и воюю тем, что осталось. Головой.

Тут подала голос Аглая, и голос был недобрый.

– Ловко вы удумали, соколики, – сказала она. – Стереть да вытрясти. Одно вы забыли спросить, а оно первое. Кто он такой, тот, на гребне? Прежде чем тащить – узнай, кого тащишь. Орден-то, боярич, тоже не дурак ставить на виду ценного. На такое дело – глядеть да считать под самым носом у того, кто, они знают, кусается, – ставят кого не жалко. Мелкую сошку. А то и вовсе не орденского, а взятого за глотку, как твой Игнат. Может, там на гребне сидит такой же горемыка с дитём в заложниках, а ты его тащить да трясти. Ты сперва разгляди, кого берёшь.

Глеб поглядел на неё и медленно кивнул. Она была права, и правота её ложилась поперёк спешки.

– Верно, – сказал он. – Оттого и хорошо, что ты приехала, кривая. Я про язык думал, а про то, чей он, не спросил. – Он повернулся к Таисье. – Ты его два дня примечаешь. Скажи: он как? Меняется?

Таисья подумала.

– Меняется, – сказала она. – В первый день далеко стоял, на дальней опушке, чуть видать. На другой – ближе, на гребне. Нынче – ещё ближе, я уж лицо под луной различала. С каждым разом подбирается.

1555
{"b":"982732","o":1}