Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Убери какое?

– Да хоть какое. – Она загнула палец. – Помрёшь – нет наследника. Это они знают, оттого и берегут. Был бы мал – рано, ждали бы. Ждали двенадцать лет, дождались. – Она загнула третий. – А вот третье, боярич, самое тонкое, и про него, я чую, никто из вас двоих не подумал. Земля должна быть твоя.

Глеб медленно повернул к ней голову.

– Она моя.

– Она твоя, покуда бумага говорит, что твоя, – сказала Аглая. – А бумагу пишут не в поле.

Она подобрала подол и встала к печи.

– Я тебе это к чему. Ты нынче будешь ждать, что они придут тебя ломать, стеречь и родню твою хватать. И они придут, тут я не спорю. А только у них есть путь короче и тише, и он им самим боком выйдет, да они про то, может, и не думают: отобрать у тебя не жизнь и не своих, а строчку. Одну строчку, боярич, в чужой книге. И ключа не станет, и ломать никого не надо.

Глеб долго молчал.

– Я про это не думал, – сказал он наконец.

– Оно и видно.

Аглая поглядела на него долго, единственным своим живым глазом, старая, кривая, обожжённая женщина, что двадцать лет пряталась от слова, которое он принёс ей в дом.

– Значит, так, – сказала она. – Стало быть, всё ещё хуже, чем я думала, когда тебя год ждала. – Она поднялась, малая, и вдруг положила сухую ладонь ему на голову, на тёмные волосы с ранней сединой у виска, как кладут руку на голову больному или сыну. Ладонь была тёплая, сухая, лёгкая. Глеб замер – и, как всегда, не сумел не прочесть её: кожа старчески суха, но жила под ней бьётся крепко и ровно, не по годам; привычный ей, застарелый вечерний жар; рука, что переломала и вправила костей больше, чем он видел за две жизни. Он читал её, даже когда лечили его, потому что не умел иначе. Он давно уже не помнил, когда его касались просто так, а не он касался чужих тел ремеслом. Оба голоса под рёбрами дрогнули на это тепло – и промолчали. – Долг твой прощаю, боярич, – сказала Аглая глухо. – Не деньгами платить. Уплатишь тем, что дойдёшь до своей земли и останешься собой. Каждый день, что ты Глеб, а не то, что под кожей у тебя, – мне уплата. А теперь ступай к своим. Там девка твоя рыжая одна стережёт то, за чем идёт весь свет, и, чую, недолго ей одной сдюжить. Иди. И помни оба моих слова: держись за живое крепче, чем за силу. И не бери третьего.

Глеб встал, нагнулся под низкой притолокой. У двери обернулся.

– А ты, – сказал он. – Тебя они тоже найдут. Ты теперь знаешь, что я к тебе заходил.

– Меня, боярич, уж двадцать лет как схоронили заживо в этой дыре, – сказала Аглая и села назад к печи, сгорбившись. – Кому я нужна, кривая да старая. Иди уж. И дверь, дверь затвори, студу напустишь.

Он затворил дверь и вышел в мёрзлую ночь Нижнего города, под тусклые мигающие фонари умирающего света, и постоял, вдыхая стужу. До родовой земли, до дома, до Прохора с Таисьей и до живого камня в подполе оставалось ещё два дня пути на север, в самую глушь, к самому краю, за которым чёрной незамерзающей полыньёй лежала старица и что-то ждало под её льдом света осколка.

Он поправил котомку – и что-то тонкое, холодное кольнуло его под ложечкой, то давнее чутьё на неладное, что наросло за две войны прежней жизни и не стёрлось в этой. Он оглянулся. В переулке, шагах в двадцати, у чужого забора лежала мёртвая собака. Глеб подошёл, присел над ней на корточки, тронул двумя пальцами по привычке, как трогал бы больного. Окоченела, свернувшись. Ни раны, ни крови, ни следа зубов – ничего, отчего псу помирать. Будто задули, как свечу. Он видел таких не воочию – в письмах: Таисья писала ему с севера про собак, что находят поутру без единой раны, будто свечки задули, а он читал это за снегами, в столице, вполуха, за другими бедами. А вот она, такая собака, у чужого забора, за два дня пути до дома. Север начинался раньше севера. Зов осколка тянул к себе мёртвое уже здесь.

– Иду, – сказал Глеб мёртвой собаке, ночи, самому себе и двоим под рёбрами. И пошёл на север, Гора с ранней сединой, несущий в крови отмычку от последнего тепла мира и держащийся на плаву словом, данным мёртвому солдату, – и тёплой ладонью, что легла ему нынче на голову и не побоялась.

Глава 3 Маяк

Родной дом открылся ему на исходе второго дня пути от северного города, в тот глухой предвечерний час, когда зимнее небо уже не белое, но ещё не чёрное, а того мёртвого серого цвета, что бывает у остывшей золы.

Глеб встал на опушке, у поворота знакомой с детства дороги, и поглядел вниз, на займище, за которым темнел на взгорке дом Калитиных – старый, приземистый, вросший в землю боярский двор, что стерёг это место дольше, чем помнили люди. И в первый раз за все девятнадцать дней пути что-то в нём отозвалось не тяжестью, а чем-то ещё, забытым. Дом стоял. Прохор топил – над крышей вился дым, живой, тёплый, единственное тёплое на всю мёртвую округу. Там были его. Немного, но были.

А потом он вгляделся пристальнее, и тёплое сменилось иным.

Снег на займище лёг не так, как привык видеть Глеб. Наст был истоптан. Ходило что-то, что ходило вкруг двора широкими нездешними петлями, не подходя близко, но и не отступая. За займищем чернела старица. Она искони не мёрзла вся – чёрным незамерзающим оком лежала посреди зимы, и око это по краю всегда обрамлял лёд. Теперь ледяная кромка была съедена, изгнила, будто оттаяла снизу, от какого-то нижнего жара, и чёрная вода расползлась вширь, вдвое против прежнего. А над самим домом, над подполом, из щелей венцов и из-под конька, сочился наружу свет – слабый, дрожащий, зеленовато-белый, какого не даёт ни огонь, ни Печать-фонарь. Он не бил столбом, он именно сочился, как просачивается сквозь пальцы вода, и в стылых сумерках его видно было издалека.

Осколок. Он горел так, что его видно было с опушки. Маяк на весь мёртвый край, о котором писала Таисья, – Глеб думал, она сгущает по бабьему страху. Она не сгущала.

Он спустился к дому в наступающей темноте, и чем ближе подходил, тем яснее чуял: осколок не просто горит. Он тянется. К нему, к Глебу. С каждым шагом свет в щелях подпола наливался, разгорался ровнее, будто там, под полом, что-то поворачивало слепую голову ему навстречу и радовалось. Оба голоса под рёбрами заворочались беспокойно – не от страха, как при гладком, а как ворочается собака, учуяв хозяйский двор. У самой калитки Глеб остановился и постоял, унимая непонятное, тянущее чувство: свет из подпола знал его. Знал его кровь. Тянулся к ней, как тянется к матери отнятый младенец.

«Ключ идёт к замку, – сказал в нём холодный тихо, деловито. – И замок это чует».

Глеб толкнул калитку. Собаки не залаяли – собак не было; он вспомнил письмо и то, что видел в городском переулке, и не стал звать. Он взошёл на крыльцо, под самый исток зеленоватого света, и постучал в тяжёлую, окованную дверь родового дома-сторожа так, как стучал мальчишкой, – и услышал за ней шаги, торопливые, стариковские, и голос Прохора, дрожащий, злой от страха:

– Кого несёт на ночь глядя? Ступай прочь, тут тебе не двор, тут порог заклятый, не пущу!

– Прохор, – сказал Глеб. – Это я.

Тишина за дверью. Потом – возня, лязг засова, ещё лязг, торопливые непослушные руки, – и дверь распахнулась, и на пороге, с лучиной в трясущейся руке, стоял Прохор, постаревший за год на десять лет, седой, сгорбленный, и глядел на Глеба снизу вверх, и лицо его собиралось и разваливалось, не веря.

– Барин, – выговорил он наконец шёпотом. – Глеб Андреевич. Живой. – И заплакал, беззвучно, как плачут старики, всеми морщинами разом, и потянулся дрожащими руками, и не смел коснуться, будто боялся, что видение развеется. – Воротился. А мы уж... а тут такое... а Демьян-то, барин, Демьян где? Один ты?

– Один, – сказал Глеб. И этого одного слова хватило. Прохор понял всё, и лицо его сломалось совсем, и он затрясся, хватаясь за косяк, и Глеб шагнул через порог – через тот самый заклятый порог, о котором старик кричал в темноту, – и придержал его за плечи, чтоб не упал. Под ладонями он привычно, помимо воли, прочёл старика: сердце частит и сбоит, ноги отекли, не спал давно и ел плохо, держался тут на одном страхе да упрямстве. Держался.

1530
{"b":"982732","o":1}