Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Свиридов слушал, и по остренькому книжному лицу его расплывалось восхищение, чистое, почти детское.

– Кулаком, – повторил он, и в выцветших глазах занялось. – Кулаком по кости, чтоб мёртвое сердце пошло. Читал я про этакое в немецких листах, да сам не видывал, чтоб живого так заводили. И пошло? И он ещё двенадцать дён протянул? – Он снова склонился к груди, чуткими пальцами прошёл по ребру под кровоподтёком, по хрящам, по грудине, проверяя кость. – Цело всё. Бил сильно, а с расчётом – чтоб толкнуть, не сломать. Так со зла не бьют. Так бьёт тот, кто знает, куда и насколько. – Он выпрямился, снял очки, потёр переносицу, и Глеб увидел, что старик уже сложил в книжной своей голове всё, что тело ему сказало.

– Ну вот что я скажу, – проговорил Свиридов, и голос его стал сухим, казённым, тем, каким читают с листа. – И тебе, Аникей Петрович, тоже, раз стоишь тут да уши греешь. Тело его сиятельства я прочёл. Помер он от стариковской немощи: сердце сношено вконец, лёгкие в рубцах, жилы известковые. Тут ничья рука не виновата, тут года да служба. А битая грудь и резаная жила – это, господа, не истязание, как кому-то, может, желалось бы услыхать. Это лекарь его с того света тащил – грубо тащил, отчаянно, как в поле тащат, не в перинах. И вытащил ведь не раз, коли старик после того ещё жил да говорил. – Он поглядел на Глеба, и добавил тише, без казённости: – Крайние меры, спорные. Иные и самовольные для костоправа без чина. Это я тоже впишу, потому как было. Кто захочет – ухватится и за это. Моё дело написать, что видел, а кто как повернёт написанное – не моя печаль.

Глеб ждал, что теперь-то Жильцов вскинется, надавит на медика, потребует переписать, вычеркнуть спасение, оставить одно битьё. Ждал напрасно. Ходок в тени не шелохнулся. Он выслушал приговор, что отнимал у него готовое обвинение в убийстве, и не огорчился ничуть, и от этого спокойствия сделалось хуже, чем от нажима. Человек, у которого выбили из рук нож, стоит иначе. Так стоит тот, кому нож был и не нужен.

– По совести и пиши, Александр Матвеевич, – сказал Жильцов мягко. – Мне по совести твоей и надо. Пиши: помер своей смертью, а последний месяц лежал под крайними да самовольными мерами лекаря без чина, что сам к нему сел и всех от одра отвадил. Мне того и довольно.

Он повернул к Глебу тихое лицо, и Глеб наконец увидел весь ход целиком – и похолодел не за шею, за землю.

– Ты, лекарь, порадовался, что в убивцы тебя не вписали, – проговорил Жильцов, и в мягком голосе не было ни злобы, ни спешки, одно то тихое удовольствие, с каким человек кладёт последнюю костяшку на счётах. – Рано порадовался. Шея твоя мне покуда без нужды, висни она хоть до весны. Мне нужна вот эта бумага учёного человека: что его сиятельство последний месяц был не сам себе хозяин, а под чужой рукой – костоправа, что поил его, колол, кровь пускал, кулаком в грудь бил да в разум подымал, когда тому костоправу приспевало. А коли так, лекарь, – он развёл мягкими руками, будто раскрывал перед Глебом простую, ясную вещь, – то и всё, что его сиятельство в тот месяц изрёк, тем костоправом внушено. И «нет» его последнее, при подьячем да свидетелях, каким он землю отказал, – не воля покойного. Блажь. Что вложил умирающему в уста ты, ведя его за руку из беспамятства в память и обратно, как тебе надобно. А блажь, вырванную у больного чужой рукой, всякий суд отменит – дай только суду бумагу, что старик был не в себе да под приглядом самозваного лекаря. Вот она, бумага. Александр Матвеевич нынче и пишет.

Глеб стоял и слушал, как под ним осыпается то, что он считал своей единственной победой за эти дни. Он выиграл волчье «нет» ценой последней ясности старика, сорвал кольцу гладкий грабёж, спас калитинскую пустошь с Источником от гладкой передачи под мёртвой рукой. А ходок не стал ломать «нет» силой. Ходок дождался, пока волк умрёт, привёл честного дотошного медика – и честностью этого медика, чистой правдой ремесла, что старика месяц тащили из могилы крайними мерами, теперь вырежет из-под волчьего «нет» опору, объявит его бредом, наведённым лекарем. И земля, которую Глеб отстоял, снова поплывёт к кольцу – по закону, с печатью, с подписью учёного человека, что писал только правду. Свиридова не подкупали. Свиридова и не надо было подкупать. Довольно было подвести его честность туда, где она сработает на ложь.

– Ты, стало быть, всё это, – проговорил Глеб, – ради бумаги затеял. Не меня уличить. Землю отнять у мёртвого, чего у живого не вышло.

– Я, лекарь, лишнего не затеваю, – ответил Жильцов. – Я прибираю, что плохо лежит. Хозяин помер, дом мой, дела его – мои, и незакрытое я закрываю. Ты умный, ты понял. Оттого мне с тобой после и говорить будет о чём. – Он оправил на себе кафтан. – Да ты не спеши хмуриться. Бумага ещё не писана, а писаная ещё не в приказе. Всё впереди.

Свиридов меж тем уже отошёл от гроба, отёр руки поданным полотенцем, стал собирать в потёртый саквояж свои склянки и щупы. Дело его было сделано, тело прочтено, и человеческая грызня над телом старика занимала его не больше, чем занимает погоду. Он щёлкнул застёжкой, поднял голову – и первый раз за весь вечер поглядел на Глеба не как на собеседника, а как давеча глядел на покойника: с тем цепким, разбирающим интересом читателя тел.

– А ты мне занятен, молодой, – сказал он вдруг, подходя ближе и вглядываясь Глебу в лицо снизу, поверх очков. – Тело ты ведёшь честно, я так и напишу, не сомневайся. А вот сам ты… – Он прищурился. – Личико тебе сколько? Восемнадцать, девятнадцать? А износ на тебе не по годам. Прядь седая. Одышка – ишь, дышишь, будто с горы бежал, а сидел смирно. Глаз усталый, кожа серая. Я такое видал у тех, кто чужую хворь подолгу на себе носит, у чумных лекарей, у костоправов при заразных, – будто чужое к ним липнет и точит изнутри. Ты здоров ли сам-то? – Он не ждал ответа, качнул головой. – Ну да не моё нынче дело. Только сдаётся мне, лекарь, свидимся мы ещё с тобой не над этим телом. Над твоим, может. Береги себя, коли умеешь.

Он накинул шинель, кивнул Жильцову, кивнул телу – телу почтительнее, чем живым, – и вышел, унося в потёртом саквояже ту бумагу, что была ещё не написана, а уже тяжелее гроба.

Жильцов вышел следом, провожать учёного гостя, и в дверях, не оборачиваясь, обронил Глебу привычное:

– Со двора ни ногой, лекарь. И помни, чем разговор наш кончим.

Дверь затворилась. Глеб остался у гроба один – если не считать Гриши, что дремал у притолоки, да мёртвого волка, что и в смерти успел стравить его с кольцом ещё раз. Стеклянная ясность держалась в вымотанной голове, и в этой ясности Глеб думал быстро, холодно, наперёд. «Нет» волка объявят бредом. Землю потянут по закону. Бумага пойдёт в приказ – не нынче, но скоро. Против бумаги, против суда, что кольцу карман, у него, у мальчишки без чина и без крыши, довода нет. Ни одного. Есть только одно, чего кольцо не ждёт: что оскал он повернёт не на бумагу, а на руку, что бумагу пишет. Кольцо не достать. Ходока – можно. Шею. Ту самую, что нынче стояла напротив него над гробом и раскрывала мягкие ладони. А для шеи есть у него теперь не свои дрожащие старики – есть чужие, умелые руки. Северцевские.

Он подождал, пока в доме отгремят провожание медика, пока Гриша осоловело клюнет носом, и сошёл вниз, к тем задним сеням, что выходили к калитке для дворни. У калитки, в стылой темноте, по-прежнему тёрся закутанный северцевский провожатый – ждал знака, как уговорено. Глеб вышел к нему на минуту, будто вынести помои, и сказал в закутанное ухо коротко, шесть слов, от которых начинался первый общий ход:

– Князю. Пора. Спрашивай Луку у заводи.

Глава 18 Живая рука

Отпевали днём, а поминали до глубокой ночи. Такого покойника, как первый человек державы, свет провожал не спеша: отстояв в церкви, весь съехавшийся город потянулся назад, в канцлеров дом, к длинным поминальным столам, и дом, три дня стоявший чёрным и гулким, наполнился чужими лицами, чужими голосами, звоном посуды и тем особенным приглушённым гулом, каким большая толпа поминает того, под кем ходила, а вполголоса делит уже то, что после него осталось.

1514
{"b":"982732","o":1}