Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

А старик под его рукой вдруг зашевелился. Тяжёлые веки дрогнули, приоткрылись, и мутный, но осмысленный уже взгляд нашёл Глебово лицо. Он не спал, оказывается, – или всплыл из забытья на голоса, на чужой холод, наполнивший спальню.

– Серый был, – прошелестел Острожский. Не спросил – сказал. – Я чуял. Пепельщик. За тобой… приходил. – Он перевёл дыхание, долгое, клокочущее. – Слушай, лекарь. Покуда ты меня держишь, а я тебя, слушай. Они уже знают, что ты встал над моей землёй… над той, что калитинская. Знают, что ты дорос. Скоро придут не серые. Серые – это Орден, это по краю. Скоро придёт кольцо. А тогда, лекарь… тогда тебе понадобится не меня держать. Тогда тебе понадобится, чтоб я успел рассказать, где у кольца шея.

Глава 10 Где у кольца шея

Радим слова на ветер не бросал. Он сел у ворот и стал ждать.

Глеб видел его из окна верхнего жилья – серую неподвижную фигуру на лавке у самой калитки, при которой топтались двое молодых, жгли костерок, грелись. Печатник расположился не на час: основательно, надолго, как располагается тот, кто уверен, что добыча выйдет к нему сама, надо только пересидеть. Дым от костерка тянуло через двор к дому, и был он, этот сизый дым, до того обыден – так пахнет всякий сторожевой костёр у всяких ворот, – что от обыденности его делалось только страшнее: смерть сидела под окнами и грелась, как греется прозябший работник в ожидании урочного часа. А добыча – канцлер, а с ним и Глеб – лежала за спиной у Глеба на высоких подушках и дышала всё реже.

Дом меж тем жил, как жил всегда, и это ровное течение чужой, не знающей ничего жизни было под стать дыму: внизу гремели ухватами, тянуло со стряпущей печёным, дворня носила дрова, топила, мела, судачила вполголоса про серых у ворот да про то, что барин, слышно, плох. Гриша с утра слонялся по нижнему крылу, совался туда-сюда, но наверх, в канцлерово жильё, ходу ему не было, и он маялся у подножия лестницы, как пёс, которого не пускают в горницу. Демьян лежал в крыле, набирался сил и стерёг слухом. Всё это было там, внизу, под ногами. А наверху, в тёплой душной спальне, шло то, чего не знал никто во всём доме.

Глеб отошёл от окна к постели. Волк за ночь и утро сдал ещё: лицо усохло, заострилось, нос выступил, как выступает он у всех перед самым концом; дыхание шло с долгими провалами, и в этих провалах Глеб всякий раз замирал – не оборвалось ли, – а оно, помедлив, снова принималось клокотать. Кожа на лбу была холодная, влажная, а руки студёные до самых локтей: кровь отступала от края к сердцу, к последнему рубежу. Глеб знал эти приметы наизусть, снимал их с сотен уходящих и не ошибался ни разу. Старику оставалось мерить не по часам – по свечам. Догорит эта свеча, другую он засветит, а третьей может и не быть.

Всё стало просто и страшно ясно. У Глеба был один ход, и ход этот лежал в умирающем старике. Волк знал, где у кольца шея. Волк сам вызвался сказать, но только покуда жив, а жив он был уже не намного. Значит, вынуть из него это знание надо было прежде, чем станет сердце, которое Глеб же и держал на нитке. Гонка вышла хуже всякой: он должен был враз и длить волку жизнь, и торопить волка говорить, а одно мешало другому, потому что говорить – значило жечь те крохи силы, на которых старик ещё держался по эту сторону.

Глеб отослал сиделку – сказал, пусть отдохнёт, покличу, коли надо, – и проводил её взглядом до двери, и дождался, пока её шаги стихнут в переходе. Запер дверь на щеколду изнутри – впервые за всё время, что жил в этом дому, потому что то, что сейчас скажется в этой комнате, не должно было пройти сквозь стену ни к Грише за дверью, ни к Жильцову, ни к серым у ворот. Щеколда легла в паз с сухим стуком, коротким и оттого громким в тишине, и Глебу показалось на миг, что стук этот слышен во всём дому. Он постоял, послушал. Дом ворочался внизу по-прежнему, не встрепенувшись. Тогда он сел вплотную к изголовью, взял старика за руку – не из ласки, а чтоб держать пальцы на жиле и чуять всякий срыв, – и наклонился к серому лицу.

В запертой спальне сделалось так тихо и так отдельно от всего дома, будто их с волком отрезали от мира и оставили вдвоём – убийцу и сироту, врага и лекаря – доиграть последнюю их общую партию. Свеча оплывала, и по стене ходил её жидкий свет. За стеной глухо ворочался спящий дом, где-то внизу похаживал Гриша, а совсем далеко, за воротами, стыл на лавке терпеливый Радим. Всё это было там, снаружи, за вершком дерева да толщей камня. А здесь, у изголовья, было только двое, и один из них держал жизнь другого в двух своих пальцах, приложенных к сходящей жиле.

– Ваше сиятельство. Вы обещали сказать, где у кольца шея. Я слушаю. Только берегите себя: будете частить – сердце сорвётся, и мы оба ничего не успеем. Говорите медленно. Я подхвачу, ежели поплывёте.

Острожский разлепил веки. Взгляд у него нынче был чище, чем ночью, – та обманчивая ясность, что находит на умирающих перед закатом, когда тело, отдав всё, вдруг возвращает уму последнюю остроту. Он усмехнулся сухими губами, и усмешка эта была стариковская, паучья, узнающая.

– Слушаешь, – прошелестел он. – Ещё бы ты не слушал. Тебе теперь моё слово нужнее хлеба. – Он перевёл дух, долго, с клёкотом. – А ты умён, лекарь. Не кинулся выспрашивать ночью, дал мне очнуться, набрать голосу. Хирург. Всё-то у тебя по времени да по мере. Ну слушай. Только уговор.

– Какой уговор, ваше сиятельство? Вам торговаться нынче поздно.

– Торговаться, лекарь, никогда не поздно, – ответил старик, и в голосе его на миг прорезался прежний паук, гроза Домов. – Пока дышу – торгуюсь. Уговор простой. Я тебе скажу, где у кольца шея, а ты мне поклянёшься, что не сбежишь с этим знанием зализывать раны в свою нору, а пустишь его в дело. Достанешь их. Не для меня – мне уж всё едино, я не доживу поглядеть. А потому, что я тридцать лет им служил рукой, добывал им роды и земли, а как состарился – они меня по своему кольцу пустили на слом, как пускают стоптавшегося коня. И я хочу, лекарь, чтоб рука, которую они выбросили, их напоследок достала. Твоей рукой. Поклянись, что достанешь. Тогда скажу.

Глеб глядел в чистые предсмертные глаза и взвешивал – быстро, как взвешивал у стола. Клятва врагу, отдавшему его родителей на смерть, была ему поперёк всего. Но за клятвой стояло единственное знание, что могло вывести его из капкана, а капкан смыкался.

– Клянусь, – сказал Глеб. – Достану. Не ради тебя. Ради своих отца и матери, которых свели по тому же кольцу. Выходит, у нас с тобой, паук, на старости лет один враг на двоих.

– Один, – согласился Острожский, и сухие губы его дрогнули. – Смешно устроен свет. Убийца и сирота у одного одра, и враг у них общий. Ну слушай. Слушай и запоминай, повторять я не стану, дыхания не хватит.

Он собрался – Глеб чуял под пальцами, как старик сгоняет к последней воле остатки силы, – и заговорил, тихо, но ясно, роняя слова с расстановкой, как роняют самое важное.

– Кольцо сильно тем, что его нет. Понимаешь? В том вся их сила и вся тайна. У них нет ни титула, ни земли под своим именем, ни лица, ни герба на воротах. Их не видно. А кого не видно, того не достать: нельзя пойти войной на туман, нельзя зарезать того, у кого нет тела. Триста лет они тем и держатся, что всякий, кто дознавался, где они, – помирал прежде, чем успевал ткнуть пальцем. Их сила – невидимость. Стало быть, и шея их там, где невидимое поневоле касается видимого. А касается оно в одном месте, лекарь. В одном человеке.

Он замолчал, набирая воздуху, и жила под Глебовыми пальцами скакнула тревожно.

– Тише, ваше сиятельство. Не гоните. Вода в лёгких, вам нельзя частить.

– Успею, – выдохнул старик. – Должен успеть. Слушай. Кольцо не говорит с руками само. Кольцу невместно пачкаться о таких, как я, как Северцев, как приказные. Меж кольцом и его руками ходит посредник. Один человек. Ходок. Он приносит слово – те самые письма без гонца, что ложатся на стол будто из воздуха, ты про такое от Северцева слыхал. Он собирает сделанное. Он платит и грозит. Он – единственное лицо кольца, обращённое к нашему, грязному миру. Кольца не достать. А ходока – достать можно, потому что он ходит по земле, ест, спит, боится, как всякий. Возьми ходока, лекарь, – и ты возьмёшь единственную нить, за которую туман вытягивают на свет. Он их шея. Тонкая. Одна на всех.

1494
{"b":"982732","o":1}