Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Старуха в углу перестала шептать. Помолчала. И сказала – тихо, но твёрдо, и от её простого испуганного голоса стало страшнее, чем от всех выходцев за окном:

– Выходцы, барин, – это которые сами лезут. Мелочь. А про старицу... – Она сглотнула. – Бабки нам, малым, сказывали: полынья на рубеже оттого чёрная и не мёрзнет, что под ней Дверь. И будто, когда земля вся выдохнется и силы в ней не станет, в ту Дверь изнутри постучат. Мы, детвора, тем и пугались, к полынье не бегали. Страшилка и страшилка, чтоб под лёд не совались. – Она перекрестилась, и рука её тряслась. – А нынче, барин, не страшилка. Нынче земля выдыхается, ты дорогой, поди, видел. И в старице проснулось то, что Дверь отворяет изнутри. И оно куда больше выходца. А осколок ваш, – она понизила голос, – он на чужую кровь не глядел; ни на мою, ни на Прохорову, ни на Таисьину. Он твою ждал, калитинскую. Дождался. И теперь то, из старицы, идёт не на дом, барин. На тебя идёт. Потому как ты ему вместо фонаря светишь.

За окном, далеко, за полукругом мёртвых, за истоптанным займищем, чёрная полынья старицы вдруг колыхнулась под луной – хотя не было ветра, – и по её незамерзающей глади прошёл, расходясь кругами, медленный тяжёлый горб, будто там, в глубине, под чёрной водой, кто-то огромный, неподъёмный повернулся во сне на другой бок и начал просыпаться.

Глава 4 Приманка

Горб под чёрной водой поднялся и опал, и старица снова легла гладко, будто и не колыхалась, – но Глеб, глядя в окно на мёртвое лунное займище, знал уже, что это не конец, а вдох. Так набирает воздух тот, кто собрался кричать, да не сразу; так подбирается перед выходом на свет то, что долго лежало на дне.

– Отойди от окна, – сказал он Таисье, не своим ещё голосом, а тем, ровным и гладким, что подымался в нём вместе с Горой, и сам этого испугался, и заставил себя сказать по-людски: – Отойди. Ставень прикрой. Пускай видят свет из щелей, а нас в лицо – не надо.

Таисья притворила ставень, оставив палец щели, и не отошла. За её плечом в горнице сгрудились все: Прохор жался к печи, малая круглая Марфа крестилась в углу и шептала, и на всех троих был один и тот же свет – жёлтый, живой, лучинный, тот, которым они три месяца держали ночь на расстоянии. А снаружи, за истоптанным снегом, стояли восемь мёрзлых, обратясь к дому, и от старицы за ними тянуло таким холодом, какого не давал никакой мороз.

Холод и пришёл первым. Не мороз – мороз Глеб знал, мороз был честный, кусал щёки, седил ресницы. Этот шёл иначе: он сочился в избу сквозь венцы, сквозь заткнутые мхом пазы, сквозь самый заклятый порог, которого не могло переступить мёртвое тело, – потому что у холода тела не было. Он натекал по полу, стелился понизу, и лучины по углам не гасли, но горели ниже, синее, будто и им нечем стало дышать. Жарко натопленная изба выстывала на глазах. Марфа осеклась на молитве. Прохор у печи вдруг охнул, коротко, по-стариковски, и сел мимо лавки на пол, схватившись за грудь.

Глеб был возле него прежде, чем тот осел, – тело, полное Горы, двигалось быстрее мысли. Он опустился на колени, взял старика за плечи, за запястье, и ремесло включилось само, помимо страха, помимо холода: пальцы легли на жилу, и то, что он прочёл, ему не понравилось. Сердце Прохора, и без того частившее да сбоившее, теперь заходилось вовсе – билось скачками, пропускало удар, догоняло двумя разом, как загнанная лошадь на подъёме. Губы посинели. Кожа под пальцами стыла не от избяного холода – изнутри, оттого, что кровь переставала идти. Старое изношенное сердце, которое держалось на страхе да упрямстве всю зиму, не выдерживало вот этого нового, нездешнего стужного напора, что тянул из горницы тепло, из людей – жизнь.

– Прохор. Гляди на меня. – Глеб держал его лицо в ладонях, а сам уже слышал, как за спиной у него, в подполе, наливается зелёный свет: осколок отзывался на приход большого, разгорался ему навстречу, и от этого выходцам за окном делалось гуще, а холоду – злее. Всё было связано. Всё тянулось в один узел, и в середине узла сидел он, Глеб, ключ, приманка, тёплая свеча посреди мёртвого поля. – Марфа. За пазухой у меня склянка, малая, тёмного стекла. Достань. Живо.

Марфа кинулась, дрожащими руками нашарила у него на груди, под рубахой, рядом с кольцом и смертным письмом, склянку боярышника, что он таскал с собою из столицы, сам не зная зачем, – лекарь никогда не ходит пустой. Но покуда она искала, Глеб уже делал главное, не тратя на настойку и вдоха. Он рванул на старике ворот, чтоб дыханию было вольно, уложил его наземь и подхватил ноги повыше, гоня кровь назад к сердцу, и, захватив грудь ладонями, растирал её зло, до синяков, крепко, ровно, вбивая руками ход в застывающую кровь; хлестал по холодеющим щекам, по ушам, не давая старику уплыть за ту черту, из-за которой не возвращаются. Полевой лекарь в нём знал: тут не сляжешь думать, тут жизнь вгоняют обратно телом в тело. Боярышник он влил после, на палец мутной горькой настойки, разжав старику зубы, – и сам, лекарь, знал ей цену в этакую минуту: боярышник хорош исподволь держать усталое сердце годами, а против того, что нынче тянуло из Прохора самую жизнь, он был что плевок против полыньи. Не капля держала старика на этом свете. Держали руки, чужое тепло да злой окрик над ухом. Глеб прижал два пальца к его шее, ловя, отзовётся ли, и считал удары в стынущей тишине. Вся его Гора была тут ни к чему. Против воды и мороза Гора – стена; а чтоб в старом человеке не стало сердце – Гора не умела ничего. Умели руки. Тепло. Злой окрик над ухом, которого в нём почти не осталось.

– Ну, – сказал он тихо, в самое лицо старику. – Ну, служилый. Не теперь. Ты Демьяна новобранцем помнишь, сорок лет прослужил, а помирать надумал от сквозняка? Дыши. За мной дыши.

И под пальцами дрогнуло, зацепилось, пошло ровнее. Скачками ещё, с перебоями, но пошло. Синева отступала от губ медленно, как отходит от берега вода. Прохор открыл глаза, поглядел на Глеба снизу, не понимая, и заплакал беззвучно, всеми морщинами, от слабости и стыда, что свалился на глазах у барина.

– Прости, – выговорил он. – Ноги не держат. Стар я, барин, некстати стар.

– Кстати, – сказал Глеб. – Живой – значит кстати. Лежи. – Он подхватил старика, поднял, как поднимают ребёнка, – в руках, полных Горы, тяжести словно не было, – и уложил на лавку у самой печи, укрыл овчиной. Он делал это, а холодный под рёбрами глядел его же глазами на синеющие губы, на нитку пульса и ронял без злобы, деловито: «Зачем. Он и так не жилец. Тепла в нём на неделю. Не трать себя на догорающего – трать на тех, кто выстоит». Глеб затянул узел на овчине и промолчал. Отвечать холодному вслух он давно отвык: ответишь – значит, слушаешь.

Но, укрыв старика, он выпрямился с той мыслью, от которой стыло уже не в избе, а в нём самом. Он поглядел на порог – древний, заклятый, за которым по краю ямы легла черта предков, что не пускала мёртвое внутрь. Порог не пускал мёртвых снаружи. А если живой умрёт здесь, за чертой, внутри?

– Марфа, – сказал он, не оборачиваясь, и голос вышел ровный. – Скажи-ка. Когда рубеж лютовал в старые годы. Случалось, чтоб кто помирал вот тут, в дому, за порогом, покуда снаружи стояли выходцы?

Старуха замолчала в углу. Долго молчала. И ответила тихо, и от простоты её было хуже всего:

– Не приведи бог, барин. Бабки сказывали: черта на то и черта, чтоб мёртвое не ходило. Да только она поперёк себя не разбирает, где чьё. Помрёт живой внутри, покуда рубеж поднят, – порог его назад не выпустит. Ни тела вынести, ни душе выйти. Останется он тут, за чертой, с нами. – Она перекрестилась. – И поднимется тем же, чем те, за окном. Только уже – внутри.

В горнице стало очень тихо. Трещала синим лучина. За ставнем стояли восемь и старица за ними, а на лавке у печи, отвоёванный на этот раз, сипло дышал старик, чьё сердце Глеб только что удержал в горсти, – и от которого зависело теперь не только то, доживёт ли Прохор до утра.

***

Держались до глубокой ночи.

1533
{"b":"982732","o":1}