Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

***

Он спустился в подпол один в ту же ночь, не дожидаясь утра, велев Таисье с Прохором оставаться наверху у огня.

Подпол дома Калитиных был древнее самого дома. Дом не раз горел и отстраивался, а подпол – каменный, сложенный из дикого камня без раствора, руками, каких давно нет, – стоял, как стоял всегда, глубоко ушедший в мёрзлую землю. Глеб спустился по стёртым ступеням, и с каждой ступенью зеленоватый свет наливался, и с каждой ступенью оба голоса в нём подавались вперёд, и с каждой ступенью он всё яснее чуял, что идёт не к вещи. Идёт к чему-то, что живо по-своему и что его знает.

Осколок лежал в дальней нише, на голом камне, там, где положили его когда-то, – неровный кусок не то камня, не то льда, не то мёрзлого света, с ладонь величиной, и внутри него медленно, как дыхание спящего, ходило туда-сюда зеленоватое сияние. Это и был осколок живого Источника, того самого, что спал глубже, под всем этим камнем, под всей этой землёй, – верхушка, кончик, единственное, что выступало наружу из спящего исполина. И когда Глеб вошёл в нишу, осколок вспыхнул.

Не ярко – глубоко. Свет в нём качнулся весь разом, потянулся к Глебу, к его груди, к его крови, и по камню подпола заходили тёплые зелёные тени, и Глеб ощутил – не услышал, ощутил всем нутром – как спящее там, в глубине, узнало его и потянулось навстречу, огромное, слепое, родное. Наследник. Своя кровь. Он стоял, и осколок тянулся к нему, и это было как если бы огромный зверь, что спал под землёй тысячу лет, во сне придвинул к нему слепую морду и вздохнул. Кровь Глеба отозвалась сама, помимо воли, толкнулась навстречу, узнавая.

«Возьми, – сказал в нём холодный, и голос его был не деловит уже, а жаден, как никогда. – Оно твоё. Оно тебя зовёт. Протяни руку, тронь – и оно откроется. Столько силы, что ни Гора, ни Твердь – сам станешь как эти, гладкие. Возьми, никто не держит».

И огневик, обычно трусливый, тянулся в лад ему к теплу камня жадно, как пламя к сухостою: «Тепло. Дай гореть. Накорми».

Глеб стоял над осколком, и рука его сама поднималась. Сердце в груди сбилось с прежнего хода и застучало в такт свету – удар в удар с медленной пульсацией камня, будто осколок взял его сердце в горсть и повёл за собой. По тыльной стороне поднятой руки вздулись и потемнели жилы, налились под кожей чёрным, и кровь в них тянулась вон из тела, к кончикам пальцев, туда, к родному, слепому, зовущему. Ещё вершок – и ладонь легла бы на камень, и кровь ушла бы в него, и замок повернулся бы сам. Глеб глядел на свою руку как со стороны и понимал последней ясной своей частью, что тянет её не он. Что это – ровно то, о чём говорил безликий у заставы. Отопри его нам сам, своей рукой, своей кровью. Он – ключ. Осколок – замок. И оба голоса, и самая его кровь толкали руку к замку, чтоб повернуть.

Он стал опускать руку. Она не шла. Кровь в почерневших жилах рвалась к камню, тянула пальцы обратно, и опустить эту руку было как отдирать её от того, во что она вросла. Хрустнуло в запястье. Пот пополз по лбу, холодный. В глазах качалось зелёным. Он гнул руку вниз, вершок за вершком, тем, что ещё осталось от воли, – прижал к бедру, сжал в кулак, выдохнул сквозь зубы.

– Нет, – сказал он вслух, в холодный камень, спящему исполину, обоим голосам. – Не сегодня. И, может, никогда. Ты меня звал двенадцать лет, звало вон и то, безликое, у заставы. Оба звали к одному. Стало быть, к одному мне и нельзя.

Осколок качнул светом недоумённо, как недоумевает пёс, которого позвали и не приласкали. И медленно, нехотя, стал угасать назад, до прежнего ровного свечения. Но не совсем. Глеб видел: горел он теперь всё равно ярче, чем до его прихода. Он, Глеб, был как ветер для углей. Просто тем, что стоял рядом, он раздувал маяк. И покуда он в этом доме – маяк будет гореть на весь мёртвый край сильнее прежнего, и звать, звать, звать через снега всё мёртвое, что ещё ходит.

Он понял это – и наверху, глухо, сквозь толщу пола и камня, закричала Таисья.

***

Он взлетел по ступеням, выхватывая на ходу силу, как выхватывают клинок. В горнице Таисья стояла у окна, отдёрнув ставень, с ножом в руке, белая; Прохор жался к печи; из тёмного угла крестилась и шептала Марфа, малая, круглая старуха с добрым испуганным лицом.

– Пришли, – сказала Таисья, не оборачиваясь. – Как ты в подпол сошёл да оно разгорелось – так и повалили. Гляди. Столько разом ещё не было.

Глеб подошёл к окну. За стеклом, на истоптанном займище, в свете стылой луны, стояли выходцы.

Их было много – он насчитал восемь и бросил считать. Они стояли в снегу, недвижно, полукругом, обратясь к дому, и не подходили ближе заклятого порога, но и не уходили. Люди – и не люди. Мёрзлые, серые, в остатках истлевшей одежды иного, давнего покроя; кого рубеж не удержал за десятки, за сотни лет. Они не дрожали от стужи, не переминались, не дышали – ни у одного не вился пар изо рта в лютом морозе, и Глеб, увидев это, узнал холодок, что уже знал: так же не дышал гладкий у заставы. Мёртвое и пустое. Родня по пустоте.

И они смотрели на дом. Все разом. На тот свет, что сочился из подпола. На маяк.

Глеб глядел на ближнего, и делал то, что умел, – читал. И ремесло дало осечку во второй раз за месяц. Читать было нечего. Перед ним стоял человек – мёрзлое тело, руки, лицо, провалившиеся глаза, – а тела не было. Не билась жила. Не шло тепло. Не было той тихой работы живого нутра, что Глеб слышал в каждом человеке, как слышат ток воды за стеной. И не было даже той честной остановки, что есть в свежем мертвеце. Тут не был мёртв никто – тут никого не было. Оболочка, что ходит. Память о теле, надевшая тело. Лекарь в Глебе, всю жизнь и всю не-жизнь читавший людей, скользнул по выходцу и не нашёл, за что взяться, – как не нашёл на заставе, как не находил у гладкого.

И оба голоса под рёбрами повели себя врозь, как ещё не бывало. Огневик, что жаждал крови на тракте, теперь забился в диком животном ужасе, заскулил, заметался, погнал Глеба прочь: «Уйди! Уходи отсюда! Спали всё – камень, избу, – только уйди, они холодные, они пустые, они меня затушат, затушат, затушат!» Огонь впервые боялся – боялся чёрной воды и мёртвой пустоты, что глотает всякое пламя.

А холодный – холодный на этот раз не отпрянул. Холодный подобрался, приблизился изнутри к стеклу, вгляделся в мёрзлые фигуры с тёмным, нехорошим узнаванием. «Свои, – шепнул он, и Глеба продрало от этого шёпота хуже, чем от самих выходцев. – Тоже кто-то съел, тоже надел чужое и ходит. Мы с ними одной породы, лекарь. Выпусти меня к ним. Я с ними столкуюсь».

– Молчи, – сказал Глеб вслух, и Таисья вздрогнула, решив, что ей. Он не поправил.

Один из выходцев шевельнулся. Отделился от полукруга, двинулся к дому – не спеша, скользяще, не проминая снега, – и подошёл к самому порогу, к крыльцу, под самый исток зелёного света, и поднял лицо. Провалы глаз глядели прямо на Глеба сквозь стекло, и в них не было злобы, не было голода, не было ничего – одна тяга, слепая, ровная, на свет. Он поднял серую руку и тронул воздух над порогом – и наткнулся на него, на заклятие, как натыкаются на стекло. Древний порог держал. Выходец постоял, толкнулся ещё раз, мягко, без ярости, и опустил руку. Он не мог войти. Но он и не уходил.

– Видал? – тихо сказала Таисья. – Так и стоят до рассвета. Пробуют и стоят. А поутру уйдут за старицу. Раньше по одному ходили. Нынче – эвон сколько. Это на тебя, Глеб. На то, что оно в подполе на тебя разгорелось.

Глеб глядел на выходца за стеклом, на его слепую тягу к свету, и в голове у него холодно и ясно складывалось то, чего он не хотел складывать. Гладкий сказал правду дважды. Он – ключ, и его приход раздувает маяк. А маяк зовёт мёртвое. Стало быть, самим своим возвращением домой, к последним своим, он привёл к их порогу вот это – и приведёт больше. Он пришёл защитить – и стал приманкой. Ровно как боялся на тракте. Ровно как сказал ему в поле безликий: куда бы ты ни повернул, ты поворачиваешь к нам.

– Марфа, – сказал он, не оборачиваясь. – Ты про них знаешь больше всех. Скажи: старица. Что в старице? Таисья писала – под льдом что-то просыпается на свет.

1532
{"b":"982732","o":1}