– Стой, – сказал Глеб тихо. – Стой, старик. Я тут. Демьяна нет, а я тут. Веди в дом. Холодно.
***
В доме было натоплено жарко, до духоты, – и Глеб сразу понял отчего, ещё прежде, чем ему сказали. Топили не от стужи. Топили от того, что снаружи. Огонь и свет по всем углам, ни одной тёмной комнаты, лучины и свечи жгли не жалея, будто тьму держали на расстоянии огнём, как держат зверя.
Таисья вышла из глубины дома на голоса – и застыла в дверях горницы.
За год она переменилась не так, как Прохор. Прохора год согнул, а Таисью – заострил. Рыжая, худая, в мужской овчине поверх платья, с ножом на поясе не для виду, она стояла, вцепившись рукой в косяк, и глядела на Глеба так, будто не знала, кинуться к нему или всадить нож; желваки ходили у неё на скулах, и видно было, что злится она на себя – за то, что рада.
– Явился, – сказала она. Голос был хриплый, не девичий, севший. – Год. Год, Глеб. Я тут одна с двумя стариками да с этой... с этой светящейся дрянью в подполе, к которой по ночам ходит мёртвое, а ты – год.
– Здравствуй, Таисья, – сказал Глеб.
– Не здравствуй мне! – Она оторвалась от косяка, шагнула, и Глеб думал – ударит, и не стал бы уклоняться. Но она не ударила. Она остановилась в шаге, и он увидел вблизи, что глаза у неё запавшие, в красных прожилках, что руки у неё в мелких порезах и ожогах, что она держится на том же, на чём держался Прохор, только у неё этого «того же» осталось на самом донышке. – Живой, – сказала она тихо, зло, с облегчением, от которого у неё дрогнул голос. – Дурак. Живой. А Демьян?
– Нет Демьяна.
Она закрыла глаза. Пальцы на рукояти ножа сжались так, что побелели костяшки. И на один короткий удар сердца взгляд её метнулся Глебу за правое плечо – туда, где, сколько она его знала, всегда стоял Демьян: тенью, палашом, спиной; туда, где теперь было пусто. Потом она медленно выдохнула, разжала руку и кивнула – коротко, по-своему, приняв, как принимала всё, без причитаний.
– Знала, – сказала она. – Как свет в подполе в ту ночь заполыхал не по-людски, так и знала: кровью где-то плачено. – Она поглядела на него в упор, и глаза её сузились. – А ты сам-то – ты ли? Гляжу на тебя, Глеб, и не пойму. Стоишь – а холодом от тебя, как от той полыньи. Что они с тобой сделали там, в столице?
– Ничего, чего не сделал бы я сам, – сказал Глеб. – Я после расскажу. Сперва скажи мне ты. Всё скажи. Что тут у вас творится, с самого начала.
И Таисья сказала.
Она говорила коротко и по делу, как говорит человек, что месяцами один держал оборону и всё разложил у себя в голове по полкам, потому что иначе было не выжить. Как после его отъезда, к зиме, свет в подполе стал сильнее. Как первыми почуяли собаки – выли ночами на займище, а после их стали находить поутру мёртвыми, окоченелыми, без единой раны, «будто свечку задули», покуда не перевелись все. Как за собаками пришло другое. Как она в первый раз увидела на займище, в лунную ночь, человека, что стоял по пояс в снегу и глядел на дом, и не мёрз, и не дышал паром, и снег под ним не проминался; и как наутро на том месте не было следов, ни единого, будто, сказала она, «шло не тело, а память о теле».
– Выходцы, – сказала она. – Так их Марфа кличет. Топленики. Кого рубеж не удержал. Марфа сказывает, в старые худые годы, когда земля силу теряла, они и лезли из-за старицы, а после сила воротилась – и перестали. А теперь земля скудеет опять, по всему краю, ты, поди, видел дорогой. Вот они и полезли. И идут они, Глеб, на свет. На нашу дрянь в подполе, как мотыль на лучину. Чем ярче она горит – тем их больше. А горит она всё ярче.
– Как вы держитесь, – спросил Глеб. Не «держитесь ли» – он видел, что держатся. Спросил – как.
– Порогом, – сказала Таисья. И в первый раз в голосе её мелькнула мрачная гордость. – Марфа, спасибо ей, вспомнила стариковское: дом-то ваш, калитинский, испокон над этой ямой стоит сторожем. Он горел не раз, а оборона держится, и вот почему: заклятие, Марфа сказывает, лежит не на дереве порога, а на камне под ним, на самой черте, что предки провели по краю ямы. Сруб меняй хоть каждый век, дерево жги – а черта лежит, где легла. Мёртвое через неё не идёт. Пробует – и не идёт. Я проверяла. – Она сказала это буднично, и Глеб понял, что стоит за этим «я проверяла»: как она стояла в дверях с ножом, одна, и глядела, как оно пробует переступить, и не отступала. – Ещё рассвет. На рассвете мёртвое отходит за старицу, до ночи. Днём живём, ночью – жжём огонь и не спим по очереди. Соль вот не берёт их, крест не берёт. Порог да рассвет. На том и держимся третий месяц.
Три месяца в одиночку, с двумя стариками, над этой светящейся ямой – против того, чему в его ремесле и названия нет. Что-то в Глебе отпустило, оттаяло на волос. И тут же, на это тепло, потянулся из-под рёбер холодный – полюбопытствовать. Глеб придавил его. Не тут.
– Ты всё сделала верно, – сказал он Таисье. – Всё. Слышишь? Лучше меня бы никто не сделал.
Она отвернулась резко, будто похвала обожгла её больнее ругани, и буркнула куда-то в сторону:
– Верно, неверно. Ты пришёл – вот и верно. – И, помолчав, тише: – Только, Глеб... с тех пор, как ты подошёл к дому, оно там, в подполе, разгорелось так, как ещё не разгоралось. Я почуяла, ещё как ты на займище был. Свет в полы бьёт. – Она поглядела на него со странной опаской. – Оно тебя ждало. Оно тебе радо. И это, Глеб, хуже всего, что тут было.
***
Марфа собрала на стол.
Круглая, тихая, она накрыла, не спрашивая, – поставила перед Глебом чугунок горячих щей, хлеб, солёные грузди, будто он не с того света воротился, а с поля пришёл к обеду; и в этой её будничной заботе было больше утешения, чем в любых словах. Глеб ел, не чуя вкуса, а тепло от миски всё же расходилось по нему, чужое, забытое. Они сидели при лучине и глядели, как он ест: Прохор напротив, Таисья боком к столу, Марфа у печи. Никто не лез с расспросами. За это молчание он был им благодарен больше, чем за щи.
Про Демьяна он рассказал коротко, без прикрас, как рассказывают о смерти те, кто видел её слишком много. Как тот дошёл до столицы горячечный, с гнилой раной, вопреки приказу. Как встал между Глебом и чужим оружием, потому что так рассудил его солдатский разум – что место его у барина за спиной, и другого места нет. Как умер на снегу, взяв с Глеба слово жить человеком. Он говорил сухо, глядя в миску, и иначе не мог: дай он себе хоть каплю – не остановился бы.
Прохор плакал молча, роняя слёзы в бороду. Он служил Калитиным сорок лет, он знал Демьяна ещё мальчишкой-новобранцем при старом барине и теперь оплакивал последнего из той, прежней дружины, с которой начинал.
– Хороший был человек, – сказал он тихо. – Верный. Таких не осталось.
– Остались, – сказал Глеб и поглядел на них троих. – Вот. Ещё остались.
Таисья сидела, поджав губы, и глядела на его руки. Глеб перехватил её взгляд и увидел то, что она прятала: её собственные руки – в порезах, в мелких ожогах, ссаженные, обмороженные, руки, что три месяца рубили дрова, держали нож, таскали воду и топили печь за троих. Он молча взял её ладонь – она дёрнулась, но не отняла, – повернул к свету, оглядел ремесленным глазом. Порезы загноились, один, на большом пальце, вспух и набряк.
– Мазь у Марфы есть? – спросил он, не поднимая глаз.
– Барин, да пустое это, – начала Таисья, и голос у неё сел.
– Есть, – сказал он. – Молчи.
И при всех, при огне, он вычистил и перевязал ей руку – тщательно, привычно, как перевязал бы боярину или нищему, всё едино, – потому что это было единственное тепло, какое он умел давать не размякая, единственная нежность, что не будила в нём холодного: забота руками, ремеслом, делом. Таисья сидела не дыша, глядела на его склонённую голову с ранней сединой и молчала; а когда он затянул узел, отняла руку быстро и отвернулась, и Глеб не стал смотреть, что у неё на лице.
Вот про что толковала Кривая. Не сила это. Трое за столом, миска щей, перевязанная чужая рука – за такое и держатся, чтоб не съели изнутри. Глеб сидел среди своих, в тепле, впервые за много дней почти живой – и этим же теплом светил мёртвому полю, как свеча мотылю.