Аглая посидела, глядя на неё снизу.
– Ишь ты, – сказала она. – Умная стала.
– Я не умная. Я знаю, чем его брать. – Таисья пошла к дому и на ходу, не оборачиваясь, сказала: – Меня им и берут.
***
Она сказала ему в тот же вечер, и он выслушал, кивнул и спросил только, сколько дней. Она сказала: четыре. Он сказал: возьми хлеба на пять.
– Нынче не пойду, – прибавила она. – Пойду на рассвете.
– Как хочешь.
Ночью она сидела на лавке у стены и глядела, как он спит.
Всё это время она знала, как он спит. Он спал плохо: дёргался, стискивал челюсти, дважды за ночь просыпался и лежал, глядя в темноту, а под утро начинал ворочаться от боли в ноге, и тогда она вставала и подтыкала ему тулуп повыше, чтоб не студило поясницу, и он этого не помнил.
Нынче он лежал на спине, ровно дыша, и лицо у него было гладкое.
Он не дёрнулся ни разу. Не стиснул зубы. Не проснулся. К утру не заворочался, потому что нога больше не болела.
Таисья просидела всю ночь и ни разу не встала подтыкать тулуп, потому что незачем было.
Она ушла на рассвете, и Глеб вышел проводить её на крыльцо и постоял, глядя, как она уходит за ворота – в серое мокрое поле, одна, туда, где сидит человек венца и ждёт от него одного слова.
Он мог её остановить.
Он перебрал это за две секунды и не стал: она делала полезное дело, дело было выполнимое, а если и не выполнимое, то потеря была одна, а не семь.
Счёт сходился.
Он стоял на крыльце, здоровый, отдохнувший, без палки, и мёртвая нога под ним молчала, и в груди у него было тихо и просторно, и в этой тишине не скулил больше никто.
Он подождал ещё немного – по привычке, как прислушиваются к больному зубу, который перестал болеть.
Внутри было спокойно.
«Вот и ладно, – сказал холодный. – Вот теперь и поработаем».
И Глеб, глядя вслед уходящей в поле рыжей девке, подумал, что впервые за всё это время не чувствует по этому поводу ровно ничего, – и не нашёл в этой мысли ничего дурного.
Monsieur Ilya
Хирург боярских кровей. Источник. Том 5 Финал
Глава 1 Десять дней
Глеб проснулся в четвёртом часу и встал сам.
Спал он пять часов и выспался, и это была первая за весну новость, которая ему не понравилась.
Сапоги стояли у лавки. Он обулся, притопнул мёртвой ногой по половице и не услышал ничего: ни боли, ни того тянущего звона, что будил его всю зиму под утро.
До двери он дошёл прежде, чем вспомнил про палку.
Палка стояла у изголовья, где он её бросил.
Захар спал в сенях на сундуке и проснулся от скрипа.
– Барин?
– Спи.
– Ты куда?
– На двор.
Захар сел и стал шарить сапог.
– Я с тобой.
– Я сказал: спи.
– А я не сплю, – сказал Захар. – Третий месяц не сплю, покуда ты по ночам в подпол лазаешь. Отвык.
– Нынче не лазал.
– Знаю, что не лазал. Оттого и проснулся.
На дворе стояла та серая муть, которая на севере стоит утром до самых петровок.
Пахло мокрой золой. Вчера жгли орденский холст с подводы, и головни ещё дымили под моросью.
Глеб пошёл в обход, как ходил всякое утро с осени.
У ворот он остановился.
Створы были старые, те самые: сруб горел, а створы уцелели. Засов ходил туго, с одним и тем же коротким скрежетом, и полоса, приклёпанная снизу, была стёрта до синевы.
Он положил руку на створ и подвигал засов туда и назад.
Скрежетнуло.
– Захар.
– Тут.
– Скажи кузнецу, пусть выправит полосу и посадит на сало. Скрипит.
– Так он, барин, третий год скрипит.
– Оттого и говорю.
Захар постоял, соображая, не подвох ли это, и ничего не нашёл.
– Скажу.
За воротами было пусто. Займище лежало серое, в мокрой траве, и над старицей стоял туман – ровно такой же, как в тот день, когда пришла подвода.
Игнат шёл от колодца с двумя вёдрами и увидел Глеба поздно, шагов за десять.
Он не сбился с ноги. Он донёс вёдра, поставил у крыльца и распрямился, обтирая ладони о порты.
– Доброго утра, барин.
– Доброго.
– Марфа велела к свету две кадки. Я третью налью, коли надо.
– Налей.
Игнат кивнул и пошёл обратно, и Глеб глядел ему в спину и считал.
Весть ушла шесть дней назад.
По плотникову счёту оставалось четыре.
Это был первый срок, и он был короче всех.
Второй лежал со вчерашнего вечера в дальней избе и мерился сапогом.
Третий стоял в горнице, в столе, под угольной доской, и был он бумажный: извещение из уездного суда, слушание по калитинской земле на Петров день, ответчику явиться лично либо через поверенного, а в случае неявки решить по имеющимся.
До Петрова дня оставалось двенадцать дней, а до уездного города – четверо суток по нынешней воде.
Глеб сложил все три и увидел то, что видел всякое утро с самой подводы: у первого срока четыре дня, у второго десять, у третьего двенадцать, и всякий из трёх требовал его целиком и не делился.
– Игнат.
Тот обернулся.
– Ты когда в последний раз спал?
– Сплю, барин, – сказал Игнат. – Как все.
– Я тебя спросил не как всех.
Игнат постоял, держа пустые вёдра на весу.
– Третьего дня спал, – сказал он. – Не то чтобы спал. Полежал.
– Иди сюда.
Он подошёл. Глеб взял его за запястье, отогнув рукав, и нашёл жилу.
Жила била часто и мелко и проваливалась на вдохе.
– Дыши носом. Не в грудь, в живот.
– Я, барин...
– Молчи и дыши.
Игнат подышал. Жила пошла ровнее и всё равно частила.
– Марфа тебе даст пустырнику с валерьяном, – сказал Глеб. – Пить на ночь, полкружки, тёплым. Не поможет, скажешь, дам другое.
– Не надо мне, барин.
– Надо.
– Мне через четыре дня, может, ничего уже не надо будет.
Глеб отпустил его руку.
– Через четыре дня видно будет, – сказал он. – А нынче ты мне нужен с головой на плечах, а не с трясучкой. Пей.
– Слушаю.
Игнат пошёл к колодцу, и по тому, как он ставил ноги, Глеб понял, что тот не спал не третий день, а всю неделю.
Под рёбрами шевельнулось.
«Он и не должен спать. Ему через четыре дня в яму, а тебе от него польза ещё дней десять, коли не спалят раньше».
– Знаю, – сказал Глеб вслух.
Он постоял, ожидая от себя чего-нибудь, и ничего не дождался.
***
Стужин стоял на гати в двухстах шагах от гребня и глядел на воду.
Гать была старая, мощённая ещё при отце Глеба, и по ней шла вода: за ночь прибыло на ладонь.
– Боярич.
– Ростислав Кузьмич.
– Гляди сюда. – Стужин показал сапогом. – Вот эту стлань я вчера видел сухой. Нынче по ней течёт. К вечеру размоет край, а к завтрему пойдёт кусками.
– Значит, с гати не придут.
– С гати придут пешие и налегке, – сказал Стужин. – Конные и телеги – нет. Я бы, будь я у них старшим, ждал недели полторы и шёл большаком, а на гать поставил бы двоих глядеть, чтоб ты не утёк.
– А я, по-твоему, утеку?
– Ты нет. Ты к своему погребу прибит. – Стужин поглядел на него сбоку. – Дозоры я оставил, но людей с гребня сниму двоих на большак. Толку от них тут нету, а мокнут по-настоящему.
– Снимай.
– Ты даже не спросил, каких.
– Ты сорок лет воюешь, – сказал Глеб. – Я тебя не за тем держу, чтоб ты у меня спрашивал, каких двоих.
Стужин пожевал губами.
– Ишь ты, – сказал он. – Ну ладно.
Они пошли обратно вдоль гати. Стужин прихрамывал на левую, старую, и Глеб машинально отметил, как тот ставит стопу, и то, что колено у него набрякло к погоде.
– Ты колено чем мажешь?
– Ничем не мажу. Оно сорок лет ноет.
– Придёшь вечером, погляжу.
– Барин, ты меня лечить не начинай, – сказал Стужин. – Я к нему привык, как к бабе. Начнёшь лечить – помру с непривычки.
– Тогда не приходи.
– Да приду, приду. Чего уж.
Они дошли до гребня и стали.
– Ты вот что мне скажи, – сказал Стужин. – Ты которое утро ходишь без палки.