– Второе.
– И нога не тянет.
– Не тянет.
– А крышка сидит.
– Сидит.
Стужин помолчал.
– Я, боярич, в военном деле разбираюсь, а в вашем нет, – сказал он. – Только у меня примета есть простая. Когда воевода перестаёт мучиться – в полку жди беды.
– Отчего же?
– Оттого, что он мучился не зря. Он тем и жив был, что мучился. – Стужин сплюнул в воду. – Ладно. Дозоры я поставлю. А ты сходи к Печатнику, барин. Он ночью выл.
Глеб остановился.
– Как выл?
– Тихо. По-мужицки, в тряпку. Мой малый мимо шёл и слышал.
***
Никодима поселили в дальней избе, за баней, где прежде жили дегтяри.
Изба была тесная, но сухая, и Глеб велел топить её каждый день, потому что человек, которого два с половиной месяца везли под рогожей, промёрз до кости и обратно не согревался.
Он вошёл без стука.
Никодим сидел на лавке у стола, босой, с задранными до колен портами, и Артём стоял перед ним на коленях и стягивал с него второй сапог.
– Не тяни, – говорил Никодим. – Верти. Верти и тяни.
– Я верчу, отче.
– Ты жалеешь. Не жалей.
Сапог сошёл с чмоканьем.
Артём отставил его, поднял голову и увидел Глеба, и покраснел.
– Барин, я...
– Пиши дальше, – сказал Никодим, не оборачиваясь. – Пиши, где стал. «А приказных на подворье четверо, из них старший ведает столбцами».
– Погоди, – сказал Глеб.
Он подошёл, взял табурет, сел напротив Никодима и поглядел на его ноги.
Ступни были белые, глянцевые, отёкшие так, что пальцы разошлись веером. Голени – как налитые бурдюки, и на них, поперёк, лежал синеватый рубец от голенища.
Глеб надавил большим пальцем над щиколоткой и подержал.
Ямка осталась и не выпрямлялась долго.
– Давно?
– Сапог налез с трудом в Твери, – сказал Никодим. – Это было двадцать девять дней назад. С той поры я его надевал всякое утро и всякое утро отмечал, легко ли.
– И?
– Нынче он не налез. – Печатник поглядел на свои ноги без всякого выражения. – Мальчишка натягивал вдвоём с Марфой. Натянули.
– Ляг.
– Мне ещё диктовать.
– Ляг, я сказал.
Никодим лёг на лавку. Глеб задрал ему рубаху и стал щупать.
Живот был мягкий сверху и тугой снизу. Печень выходила из-под рёбер на три пальца, край был плотный и ровный. Глеб постучал согнутым пальцем по боку и послушал, как отзывается, и обошёл живот кругом, и звук внизу шёл глухой и тяжёлый.
– Дыши.
Он приложил ухо к груди, потом ниже, потом к спине, велев сесть.
В лёгких, у самых углов, шуршало – мелко и влажно, как трут пальцами о сухую траву.
– Ляг обратно. Ноги повыше. Артём, сверни тулуп, подложи ему под пятки.
Артём кинулся сворачивать.
Глеб сидел, положив ладонь Никодиму на грудину, и слушал, как под ладонью ходит сердце.
Оно ходило часто, не в лад и с провалами.
– Ну, – сказал Никодим. – Говори.
– Что говорить?
– То, что нашёл. Я двенадцать лет читал пепел, боярин. Со мной можно.
Глеб убрал руку.
– Сердце сдало, – сказал он. – Правая половина. Оно не гонит, и вода стоит: в ногах, в брюхе, в лёгких по краям. Печень набухла оттого же.
– Отчего сдало?
– Оттого, что ты немолод и два с половиной месяца лежал связанный в холодной подводе, – сказал Глеб. – И прежде того сидел двадцать лет над столбцами, а не ходил.
– И сколько?
– Не знаю.
Никодим повернул голову.
– Ты знаешь.
– Я знаю приметы, а не срок. Срок – дело господне и телесное. – Глеб взял его руку, поглядел ногти и отпустил. – Приметы такие: покуда вода в ногах, ты живёшь. Как она подымется в грудь и ты не сможешь лежать, а станешь спать сидя – это будет последняя неделя. Может, дней десять.
– Стало быть, я считал верно, – сказал Никодим. – Я считал по сапогу.
– Ты считал по сапогу лучше, чем иной лекарь по книге.
– Это дурная похвала лекарям.
– Это не похвала, – сказал Глеб. – Это про то, что тело считать умеет само, а мы к нему только приставлены.
Никодим полежал, глядя в потолок.
– Что делать станешь?
– Ноги держать выше. Соли в еду не давать вовсе, скажу Марфе. Пить меньше, чем хочется. – Глеб встал. – Дам наперстянку, коли найду доброй. У Аглаи, может, есть.
– Наперстянка – это лист такой?
– Лист.
– От неё, я слыхал, мрут.
– От неё мрут, когда меры не знают, – сказал Глеб. – Меру я знаю. Она тебе сердце подстегнёт, и вода начнёт сходить. Помочиться будешь бегать вдвое чаще и станешь ругаться.
– Я не ругаюсь.
– Станешь.
Никодим поглядел на него снизу.
– Ты меня лечишь, – сказал он.
– Лечу.
– Зачем?
Глеб задержался в дверях.
– Затем, что я лекарь, – сказал он. – Другого затем у меня нет.
– Есть, – сказал Печатник. – Тебе нужна тетрадь. Всякий день моей жизни – это ещё три листа про подворья, про чины и про то, как у них подписывают. Ты меня доишь, боярин, и правильно делаешь, и я на тебя за это не в обиде. Только не говори мне про лекаря.
Артём перестал скрипеть пером.
Глеб постоял.
– Обе правды, – сказал он. – Мне нужна тетрадь, и я лекарь. Разбирать, которая из двух главнее, я нынче не стану, потому что мне некогда.
– Вот это честный ответ, – сказал Никодим. – Прежний был лучше на слух и хуже на вес.
Он полежал, дыша, и повернул голову.
– Теперь ты меня послушай, покуда я в силе, – сказал он. – У тебя в горнице под доской лежит извещение из суда. Я его видел, когда меня туда сажали пить.
– Видел.
– Слушание на Петров день.
– На Петров.
– Двенадцать дней, – сказал Никодим. – А до уездного города четверо суток по нынешней воде, и то ежели не станет дождь. Ты это считал?
– Считал.
– И что вышло?
– Вышло с запасом в неделю, – сказал Глеб. – А неделя тут – это не запас. Это ровно столько, сколько нужно, чтоб что-нибудь стряслось.
– Ничего не случится, – повторил Никодим. – Боярин, за двадцать лет службы я не видал ни одного дела, где ничего не случилось. – Он поднял руку и уронил её обратно. – Садись, я тебе скажу, как это делают, потому что ты туда поедешь и всё сделаешь не так.
Глеб сел.
– Первое. Не жди, когда позовут. В уездном суде дело начинается не в присутствии, а накануне, за чаем у стряпчего, где раскладывают, в каком порядке подавать бумаги. Тебя в этот чай не посадят, но ты можешь подать своё прошение за день, при свидетелях и с распиской о принятии. Тогда его нельзя будет потерять.
– Потеряли бы?
– Непременно. Не по злобе, по порядку: у них своё дело подшито, а твоё приходит сбоку. – Никодим перевёл дух. – Второе, и оно главное. Не спорь с прошением. Оно верное. По бумаге медчина канцлер месяц был под чужой рукой, а раз под чужой – его отказ бред, а раз бред – отказа нет. Спорить с этим тебе нечем и не надо. Бей не по прошению. Бей по тому, кто его подал.
– Купеческий сын.
– Купеческий сын – это подпись. За подписью доверенность, а доверенность выправлена в губернском правлении, и там её кто-то заверил. – Печатник закрыл глаза. – Так что вези на суд не свою правду. Вези их бумагу и одну строчку из обители. Вклад в июле, род пресёкся в сентябре. И спроси вслух, при судейских и при писцах: коли род пресёкся в сентябре, отчего за него молились с июля?
– Он скажет, что не знает.
– Он и вправду не знает, – сказал Никодим. – Ему велели подписать. И когда он при всех скажет «не знаю» и станет видно, что за ним стоит кто-то, кого в бумагах нет, дело придётся отложить. Больше тебе там не выиграть ничего. Отложат до осени.
– Мне довольно осени.
– Тебе довольно. – Никодим открыл глаза. – Только имей в виду: как отложат, они перестанут брать тебя по закону и начнут брать иначе. И вот тогда тебе понадобится всё, что я успею наговорить твоему мальчишке. Так что не мешай мне помирать медленно.
– Диктуй дальше.
– Диктую. – Печатник повернулся к Артёму. – Пиши. «А приказных на подворье четверо, из них старший ведает столбцами и зовётся справщиком, хотя такого чина в грамотах нет».