Глеб вышел.
На крыльце дальней избы он постоял, дыша.
Артём догнал его через минуту, без шапки, с пером за ухом.
– Барин.
– Что?
– Он ночью не спал, – сказал мальчишка быстро и тихо. – Он сидел. Я думал, он молится, а он не молился. Он считал по пальцам и после сказал в темноту: «мало».
– Чего мало?
– Не знаю, барин. Он мне не сказал. – Артём переступил босыми ногами по мокрому. – Я, барин, третью ночь при нём. Я пишу быстро, как могу, а он говорит быстрее, чем я пишу, и всё торопится, и всё сначала переспрашивает, записал ли я про сургуч.
– А ты записал?
– Записал, барин. Я про сургуч уже дважды записал.
– Пиши и в третий раз, – сказал Глеб. – Ему легче.
– Слушаю.
Мальчишка постоял.
– Барин, а он помрёт?
– Помрёт.
Артём моргнул.
– Скоро?
– Скорее, чем нам надо, – сказал Глеб. – Ступай, он ждёт.
***
Ходока держали в клети за конюшней, и Глеб спускался к нему дважды в день, по два часа, как и назначил.
В клети было чисто. Он велел стелить солому и менять её, велел давать горячее и не бить, и Захар первую неделю ходил как оплёванный, потому что мужик, убивший Демьяна, ел кашу с маслом.
Ходок сидел на соломе, вытянув ногу с цепью, и грел ладони о кружку.
– Лекарь Глеб.
– Продолжим.
– Продолжим. – Ходок подобрался и сел удобнее. – На чём мы вчера стали? На тверском маклере?
– На тверском.
Аглая сидела в углу на чурбаке, Артём – у порога с доской на коленях. Оба писали. Писали они порознь и после сличали, и оба про это знали.
– Итак, – сказал ходок. – Маклера звать Феофан Лукин, дом у него на Рыбной, торгует лесом на бумаге и не видал живого бревна отродясь. Через него шли купчие на пять родов, из них два – ваши северные соседи.
– Кто ему платил?
– Ему не платили. Ему заказывали.
– Разница?
– Огромная, – сказал ходок с удовольствием. – Платят слуге, а заказывают ремесленнику. Слуга знает, кому служит. Ремесленник знает только, что заказ хороший и вперёд. Феофан двенадцать лет думал, что работает на Голицких.
– А работал?
– А работал на книгу.
Аглая подняла голову.
– На какую книгу?
– На ту самую, кривая, – сказал ходок ласково. – На которую вы все работаете. Я к ней ещё дойду, я не тороплюсь, у меня, как боярин верно заметил, срок ровно до последнего листа.
Глеб не двинулся.
– Дальше.
Они шли по списку два часа. Ходок называл, Артём записывал по складам и переспрашивал, Аглая писала быстрее и молча.
На исходе второго часа Глеб закрыл разговор и встал.
– Лекарь Глеб, – сказал ходок.
– Ну.
– Вы у меня третью неделю не спрашиваете про кучера.
– Не спрашиваю.
– Отчего?
– Оттого, что ты хочешь, чтоб я спросил, – сказал Глеб. – Ты это имя держишь в руке, как мужик держит последний грош: покуда он в кулаке, ты человек с грошом. Разожмёшь – и ты человек без.
Ходок засмеялся тихо и с настоящим весельем.
– Вы очень скучный собеседник, – сказал он. – Я вам это уже говорил?
– Говорил.
– Я повторюсь, тогда. – Он поставил кружку. – А хотите, я вам его отдам даром?
Аглая перестала писать.
– Не хочу, – сказал Глеб.
– Как это?
– Так. – Глеб взялся за скобу двери. – Даром ты не отдашь. Ты отдашь его в тот час, когда решишь, что тебе надо купить у меня неделю. И я эту неделю тебе продам, потому что имя мне нужно. Только покупать буду я, а не ты. Дожидайся своего часа.
Ходок помолчал.
– Вы страшно переменились с зимы, – сказал он.
– Все переменились.
– Нет, лекарь Глеб. – Ходок поглядел на него снизу, и в лице у него первый раз не было ни улыбки, ни расчёта. – Зимой вы стояли на коленях в снегу и заводили сердце человеку, которого я подстрелил. Я на это глядел из-за часовни, покуда бежал. Я тогда подумал: вот дурак, ему бы за мной, а он в грудь бьёт мёртвому.
– И что?
– И то, что нынче вы бы за мной побежали.
Глеб постоял, держась за скобу.
– Побежал бы, – сказал он и вышел.
Аглая догнала его у конюшни.
– Боярчик.
– Не начинай.
– Я и не начинаю, – сказала она. – Я тебе про дело. Наперстянки у меня нет.
– Совсем?
– Совсем. Она у меня в Нижнем городе осталась, в мешке, и мешок тот нынче, поди, у орденских. – Аглая пошла рядом, доставая ему до плеча. – Есть ландыш сушёный, прошлогодний. Слабже, но той же породы. Я тебе отмерю, только сама, руками, а не на глаз твой боярский.
– Отмерь.
– И вот что, – сказала она. – Он не жилец.
– Знаю.
– Ты ему давай ландыш и не давай надежды. Он мужик считающий, ему обидно будет.
– Он сам мне то же сказал.
– Ишь, – сказала Аглая. – Умирающие всегда умнее живых. Им врать некогда.
Они дошли до угла, и она остановилась.
– Глеб Андреич.
Он обернулся. Она звала его так за всю зиму раза три.
– Что?
– Ты нынче с ходоком хорошо говорил, – сказала она. – Верно и точно, и он тебе поверил. Я всё записала и ни словечка не переменила бы.
– Ну и хорошо.
– Я не хвалю, – сказала Аглая. – Я тебе примету кладу. Всякий раз, как я ловлю себя на том, что записывать за тобой не надо ничего править, – мне холодно делается. Ты прежде говорил криво. С запинками, с матерком, с «погоди, я не так сказал».
– И что?
– А то, что криво говорят живые.
Она пошла к дому, не дожидаясь ответа.
Глеб постоял у конюшни.
Под рёбрами было тихо, просторно и одобрительно.
***
Дмитрий тесал у поленницы новую притолоку для дальней избы.
Он работал ровно, не спеша, и щепа шла у него одинаковая, и Глеб постоял и поглядел, прежде чем подойти.
– Бог в помощь.
– Спаси Христос. – Плотник не поднял головы. – Барин, ты ко мне или мимо?
– К тебе.
– Ну садись.
Глеб сел на чурбак.
– Шестой день, – сказал он.
– Шестой, – согласился Дмитрий и обтесал ещё. – Я считаю.
– Как считаешь?
– Утром зарубку делаю. Вон на той плахе, с торца. – Он показал теслом. – Шесть штук. Мне до десяти. После десяти я зарубки перестану ставить, потому что дальше считать нечего.
– Может, и есть чего.
Дмитрий положил тесло.
– Барин, – сказал он. – Ты меня не жалей, я от этого работать хуже начинаю. Ты мне лучше скажи прямо: сделал ты что-нибудь за шесть дней или не сделал?
Глеб мог соврать.
– Не сделал, – сказал он.
– Ну и не ври.
– Я и не вру. Слушай, что есть. – Глеб положил руки на колени. – Артём вспомнил про списки дворов, где орден держит взятых за живое. Дворов двадцать, он помнит половину. Из тех, что помнит, до одного я дотянусь.
– До которого?
– До Гарей.
Дмитрий поглядел на него.
– Это где кабак.
– Это где кабак.
– И где ихний человек сидит, которому ты одно слово должен сказать. – Плотник взял тесло обратно. – Стало быть, там либо мой малец, либо Игнатова девка. Одно из двух.
– Может, и оба.
– Оба не бывает, – сказал Дмитрий. – Оба – это дорого. Их по разным дворам разводят, чтоб не сговорились.
Глеб помолчал.
– Ты откуда знаешь?
– А я не знаю, я так думаю. – Дмитрий обтесал длинную щепу и стряхнул её с колена. – Я, барин, за зиму много про них передумал. Ночами-то не спится, а голова работает. Я про них знаю столько, сколько мужик может выдумать, лёжа на спине.
– Таисья пошла глядеть.
Тесло остановилось.
– Одна?
– Одна.
– Ты её послал?
– Она сама пошла, – сказал Глеб. – Я её не остановил.
Дмитрий положил тесло на колоду и вытер ладони о фартук, и вытирал их дольше, чем надо было.
– Барин, – сказал он. – Я тебя об одном попрошу.
– Проси.
– Как она воротится и скажет, что там мой, – ты меня позови и скажи мне сам. Не через Захара и не через бабу. Сам.
– Позову.
– И ежели там не мой, а Игнатова девка, – ты меня всё одно позови.
– Зачем?
– Затем, что мне надо будет знать, чему радоваться, – сказал Дмитрий. – А я на радость эту после смотреть буду и себя за неё бить. Так уж лучше при тебе.