Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Он повернулся и пошёл догонять своих – медленно, ссутулясь, старый серый человек с несошедшимся в голове, и снег ложился на его серые плечи.

Глеб стоял у ворот, покуда трое не растаяли в конце улицы. За спиной у него молчали канцлеровы молодцы, не понимая толком, что сейчас было и отчего барский лекарь на морозе руки грел, а серые ушли ни с чем. За спиной, дальше, в доме, лежал заведённый им волк, у которого теперь было имя врага. Ещё дальше, по столице, тёк слух-фитиль. А совсем близко, под сердцем, устраивались на покой двое, из которых один нынче едва не выдал их всех на оклик, а другой – едва не поднялся навстречу палачу сам, по своей чужой гордости.

«Проиграл, – подвёл итог Глеб, тем холодным углом, что не спал никогда. – Не нынче сожгут – так завтра придут снимать пепел. Отбился я не силой, а тем, что руки занял, и Радим это понял. Я теперь у Ордена в книге. Записан. С Северцевым воюет канцлер, а меня Северцев слухом навёл на Орден, и вот Орден пришёл, и вот стоит надо мной, и уходит только затем, что тронуть канцлерова лекаря при живом канцлере ему покуда не с руки. Значит, вся моя защита нынче – в том, что старый паук наверху ещё дышит. А дышит он мною. Хорош расклад: меня держит живым тот, кого я держу живым. Двое утопающих цепляются друг за друга и оба уверены, что спасают».

Он повернулся идти в дом. И на этом повороте, сам не ждав, поймал себя на том, что глядит не назад, вслед ушедшим серым, а вперёд и вбок – через город, туда, где по слухам стоял дом Северцева. Глядит не своими глазами. Холодный под сердцем, сытый нынешним, притихший, всё же тянул его туда ровно и настойчиво, как стрелка тянется на север. Домой. К своим стенам. К тому, чью смерть Глеб носил и кто оттуда, из северцевского дома, был родом.

Глеб отвёл взгляд силой. Но зарубку поставил.

Скоро. Так или иначе – скоро ему туда.

Глава 5 Родные стены

Волк не дал ему и дня передышки.

К вечеру того же дня, когда у ворот стояли серые, Глеба снова позвали наверх, в холодную спальню, где боярышник и воск, и снова канцлер ждал его, приподнятый на подушках, с сухими ясными глазами на сером лице. Сердце под Глебовой повязкой шло вторые сутки – дурно, с провалами, но шло, и волк за эти сутки не окреп телом ни на волос, а волей будто налился вдвое. Так наливаются волей те, кто уже решил, что жить будут назло, и теперь торопятся истратить остаток на дело.

– Садись, – сказал канцлер. – Разговор не короткий, а стоять ты за день намаялся. Мне доложили про серых. Про то, как ты им руки грел на морозе. – Тонкие губы тронула тень. – Ловко. Орден с пустыми руками ушёл – это мало кому удавалось на моей памяти. Ну да про Орден после. Нынче про Северцева.

Глеб сел. Он и вправду намаялся, и садиться при канцлере было против всякого чина, но с этим стариком чин мерялся не поклонами.

– Имя ты мне добыл, – продолжал Острожский. – Северцев послал нож. Теперь мой черёд послать своё. Только я, лекарь, стар и хитёр, и ножа в ответ не пошлю – нож дёшев, нож всякий пошлёт. Я пошлю такое, от чего волку станет тошнее, чем от ножа. Я пошлю ему милость. – Он перевёл дух, свист в груди стал длиннее. – У Северцева помирает сын. Единственный. Гринёк, десятый год мальчонке. Полез, как все они лезут, на необъезженного, упал, разбил ногу. Рану проглядели, запустили, и пошёл по ноге антонов огонь. Чернеет нога. Городские лекари в один голос: резать выше колена, иначе за три дня сгорит парнишка. А Северцев резать не даёт. Единственный сын, наследник рода – и калекой на всю жизнь, без ноги? Волк уперся. И сидит теперь над мальчонкой, и глядит, как тот сгорает, и грызёт себя, что сам, своей гордостью, сына губит.

– А что я про его беду знаю так подробно, – обронил канцлер, поймав тень вопроса на Глебовом лице, – тому не дивись. Мои уши в волчьем дому сидят не первый год. Про гниющую ногу щенка мне донесли ещё на той неделе, и я ждал – ждал, покуда Северцев не задёргается от бессилия да не наделает сгоряча глупостей. Нынче ночью он прислал ко мне ножи. Заторопился. Стало быть, дозрел. Стало быть, пора.

В спальне стало тихо. Глеб слушал и уже понимал, к чему идёт, и понимал, что скажет «да», и оттого слушал с той тяжестью, что копится в человеке перед делом, которое противно и которого не миновать.

– Тут-то, – сказал канцлер, – и вхожу я. Со своим чудо-лекарем, что мертвецов кулаком с того света таскает. Я посылаю тебя, Глеб, к Северцеву в дом. Спасать его щенка. При всём честном народе, открыто, с моим словом: вот, мол, сосед, я знаю, у тебя горе, а у меня лекарь золотой, бери, пользуйся, для соседа не жалко. – Светлые глаза блеснули холодным весельем, страшным на умирающем лице. – Понимаешь, что я делаю? Ежели ты мальчонку спасёшь – Северцев мне по гроб должен, а должного волка я в кулаке держу крепче, чем зарезанного. А ежели не спасёшь – что ж, сгорел щенок, судьба, а весь свет видел, что Острожский руку помощи тянул, да не судьба. И в обоих случаях мой человек посидит у волка в дому, походит по волчьим переходам, поглядит, послушает. Ты ж у меня не только лекарь. Ты у меня глаз.

– А ежели, – проговорил Глеб медленно, – Северцев смекнёт, к чему милость, да и придушит твоего глаза в тёмном переходе? Он меня знает. Я при нём на твоё крыло лез, я ему руку попортил.

– Не придушит. – Канцлер сказал это с той спокойной уверенностью, за которой стоят десятилетия. – В том и соль, лекарь. Пока ты у него в дому спасаешь его сына – ты для него неприкосновеннее иконы. Тронь он тебя хоть пальцем – и весь свет назавтра скажет: Острожский слал спасти дитя, а зверь Северцев спасителя-то и порешил, и, стало быть, сам сына и сгубил, раз лекаря убил. Тебя, Глеб, беречь он будет пуще собственного глаза – ровно до того часа, пока ты либо спасёшь мальчонку, либо схоронишь. А до того часа ты в волчьем дому в большей безопасности, чем в моём. Такова цена крови: чужой ребёнок нынче – самый крепкий твой щит.

«Вот оно как он повернул. Он не мстит Северцеву. Он делает хуже: он лезет к волку в дом с добром, от которого не отказаться, и добром этим повязывает его крепче любой вражды. А орудие добра – я. И щит мой в этом деле – умирающий десятилетний мальчишка, которого мне велено спасать не ради него, а ради того, чтоб я, спасая, поглядел по сторонам. Каждый тут кладёт друг друга фитилём, я уже привык. А нынче фитиль – ребёнок. И держать этот фитиль опять мне».

Он мог бы отказаться. Мог бы. Но за спором с волком, за отвращением к волчьей игре, за всем этим стоял простой лекарский факт, против которого Глеб был безоружен, как был безоружен всю жизнь: где-то в городе горит в горячке десятилетний, у которого чернеет нога, и городские лекари уже развели руками, а он, Глеб, вот этими самыми руками, может, ещё успеет. Всё остальное – канцлер, Северцев, глаз, фитиль – было поверх. А под всем этим лежал мальчишка, которого можно было не дать сжечь. И этого Глеб мимо себя пропустить не умел. Не тем был устроен.

– Пойду, – сказал он. И, помолчав, добавил жёстко, чтоб волк не думал, будто выиграл всё: – Но лечить буду его сына, а не твой расчёт, ваше сиятельство. Как надо будет резать – буду резать. Как надо будет ногу спасать – буду ногу спасать. И ежели твой глаз с моим лекарем схлестнутся – победит лекарь. Так честнее. И тебе, к слову, выгоднее: спасённый мною щенок повяжет Северцева, а зарезанный расчётом – нет.

– Иди, лекарь, – сказал канцлер, и в сухих глазах его мелькнуло то, чему Глеб не нашёл имени, – не то одобрение, не то зависть человека, у которого такого простого нутра давно не осталось. – Иди. Мне даже любопытно, чего в тебе больше – глаза моего или лекаря твоего. Гриша с тобой пойдёт. Так надо.

Гриша, стало быть, пойдёт. Жильцов не отпускал поводка даже в волчье логово. Глеб не стал спорить: спорить значило показать, что пригляд ему нынче особенно некстати, а это в доме, где стены слышат, была бы улика.

Он спустился к себе собраться. Инструмент, корпия, вино для промывки, маковый отвар, пилы – он собирал сумку руками, знавшими своё дело, а голова была холодна и пуста тем особым покоем, что находит перед тяжёлой резкой. За окном стыли синие зимние сумерки, во дворе зажигали фонари у ворот, и там, у калитки, всё так же темнели на своей лавке серые, которым не было дела до того, что канцлеров лекарь собрался со двора: их добыча оставалась в дому, на подушках, и стеречь надо было её, а не лекаря. Демьян следил за сборами с лавки, и по лицу его ходили желваки.

1481
{"b":"982732","o":1}