Над этой-то стерегомой струёй в нём и поднялось искушение.
Оно поднялось не только жильцом – хуже, оно поднялось наполовину им самим. Огневик, кормившийся близкой смертью в комнате, плеснул жаром, подхватил, раздул то, что и без него шевельнулось на дне у Глеба: «Не останавливай. Пусть бежит. Разожми пальцы, дай ей течь, и течь, и вытечь всей. Никто не уличит – старику пришёл срок, лекарь не поспел, кровь не унялась, бывает. Он твоего отца свёл одним словом. Он мать твою свёл следом. Вот его жила у тебя под ланцетом – отвори её пошире, и назови это не убийством, а справедливостью, и будешь свободен: от него, от лечения, от клетки. Дай ей вытечь». И самое поганое было в том, что доводы жильца ложились на Глебово горе как влитые, и рука на миг замерла, не зная, унимать кровь или ещё дать течь.
Он унял.
Не из милосердия – милосердия к этому человеку в нём как не было, так и не завелось. Он унял по той же холодной арифметике, которой сам Острожский его и выучил: мёртвый волк ему не мстительная сладость, а гибель. Умри старик под его ланцетом – и назавтра под Глебом не станет крыши, а над воротами встанет Радим со своими бляхами. Он зажал жилу в тот самый волос, где положено, ни каплей больше, наложил тугую перевязку – и рука, только что почти предавшая, снова стала лекарской. По виску его сползла капля пота, хоть от окна тянуло стужей.
Старик задышал глубже. Сизое медленно сходило с губ, пена перестала идти, клокот в груди опадал – не уходил вовсе, но опадал до сиплого, живого. Глеб влил ему наконец боярышника, растёр грудь, укрыл, оставив изголовье высоко, притворил окно, чтоб не выстудить вконец, и сел рядом считать возвращающийся пульс – дурной, дырявый, но возвращающийся. Сиделка, отпущенная, крестилась в углу и тихо подвывала со страху; он велел ей замолчать и грел воду.
И тут Острожский открыл глаза.
Он не был ещё в себе, плавал где-то на краю, но нашёл Глебово лицо, поймал слабой рукой его запястье и вцепился с той страшной цепкостью тонущего, что сильнее всякой силы.
– Не дай... – просипел он. – Не дай мне... лекарь. Не ради меня. Умру я – ты назавтра... сгоришь. Они моего часа... только и ждут. – Сухие губы дрогнули в подобии усмешки даже теперь, на самом краю. – Мы с тобой... одной верёвкой... за одну балку. Оборвусь я... и ты следом. Держи балку, лекарь. Держи.
– Держу, ваше сиятельство, – ответил Глеб. – Молчите. Вам говорить нельзя.
Но старик не смолк. Его несло, как несёт всех на этом краю, и в бреду, в полусознании, он выронил то, чего в силе и памяти не выронил бы вовек:
– И меня... по кольцу пустили... как стопчусь. Всех нас... по кольцу. Гладкому... – Глаза его закатились, речь смялась в невнятицу, и он снова уплыл в тяжёлое полузабытьё, оставив Глеба над собой с этим последним, выпавшим из беспамятства словом.
«По кольцу. Он сам сказал – в бреду, а бред не хитрит. Их всех, отслуживших, пускают по тому же кольцу с гладким ободом, каким пустили моего отца. Волк это знает про себя. Знает, что и его срок подписан той же печатью, и оттого держится за мою руку не как хозяин за пса, а как утопающий за утопающего. Мы и вправду на одной верёвке».
До рассвета Глеб не отошёл от него ни на шаг. Дважды ещё сердце срывалось в дырявый частый бег, и дважды Глеб выравнивал его – теплом, боярышником, самой рукой, лёгшей старику на грудь, будто рукой можно придержать чужой ход. Он сидел в стынущей к утру спальне, слушал сквозь стену, как под окном сменяется дворовый караул, как первый водовоз загремел бочкой у ворот, как оживает, потягиваясь, большой дом, ничего не знающий про то, что ночью чуть не осиротел. К седому утру волк спал – если можно назвать сном это изнеможённое затишье, – и спал живым.
Глеб поглядел на свои руки. Они были в крови – в тёмной венозной крови того, кто осиротил его двенадцать лет назад. Он выпустил эту кровь, чтоб спасти её хозяина, и остановил её в срок, хотя половина его хотела не останавливать. И вот этими самыми руками, в этой самой крови, ему теперь предстояло держать балку и дальше – столько, сколько выйдет.
Он отёр их о полотенце и спустился к себе – умыться и хоть на час прилечь, потому что тело, дважды за ночь выложившееся до дна, требовало своё. На лестнице ему попался проснувшийся Гриша, зевающий, помятый; тот проводил лекаря глазами – окровавленный передник, серое лицо, шатающийся шаг – и поверил тому, что видел: тяжёлая ночь при тяжёлом больном, и ничего боле. В кои-то веки соглядатаю нечего было додумывать, и это было хорошо.
Внизу, у порога, его перенял бледный секретарь. И по лицу секретаря, ещё прежде слов, Глеб понял, что час прилечь ему не выпадет.
– Лекарь, – сказал тот. – Там, у ворот. С самого рассвета. Серый пришёл, старший, с бляхами. Стоит и ждёт. Говорит – проведал, будто его сиятельство ночью отходил. И будто теперь самое время... поглядеть, крепко ли ещё держится над тобой крыша.
Радим. Он пришёл на запах умирающего волка – встать у ворот в тот час, когда крыша над Глебом качнётся, и быть тут, когда она рухнет. Ночью Глеб удержал балку. А поутру к воротам уже пришёл тот, кто ждал, чтоб она обвалилась.
Глава 9 Трещина
К воротам Глеб шёл, ведя рукой по стене перехода, и стена эта была ему нынче нелишней. Двое суток без сна, две ночи, каждая из которых вынула из него по целой жизни, – спасённый ребёнок, потом заведённый заново волк, – сложились наконец и предъявили счёт. В глазах стоял тот зыбкий серый снег, что встаёт у не спавшего долго, пальцы подрагивали, и Глеб держал их в кулаках, чтоб не выдать дрожи. Тело кричало, что дошло до края. Глеб велел телу дойти ещё немного и не сдавать перед серыми того, чего им знать не надо.
Двор он пересёк, как переходят вброд стылую реку, – медленно, считая шаги. Дом за спиной у него был уже не дом, а осаждённая крепость, только осады этой не видел никто, кроме тех, кто внутри: наверху, на подушках, доживал заведённый им волк, единственная его крыша; внизу, в крыле, отсыпался после бессонной ночи Демьян да сидел, не смыкая глаз, приставленный Гриша; а за воротами, куда Глеб шёл, ждала беда в сером, пришедшая на запах. Мороз к утру пал крепкий, ясный, злой; снег на дворе визжал под валенками дворни, и от этого визга да от бессонницы у Глеба ныло в висках, как ноет расшатанный зуб. Он шёл и знал, что идёт не разговаривать – идёт удерживать то, что удержать нельзя, и делать это будет пустым, вычерпанным до самого дна.
Двор жил своим утром, не ведая, кто стоит за воротами: истопник колол дрова, звонко, с оттягом; кухонная девка несла от колодца два ведра, расплёскивая на снег дымящуюся воду; двое дворовых волокли к крыльцу мешки, и пар валил у всех изо рта, как у загнанных лошадей. Но у самых ворот было иначе. Тут дворня примолкла и косилась. Привратник, впустивший было серых на двор, а после спохватившийся, топтался поодаль с виноватым лицом человека, который отворил не тем, да поздно понял; и по тому, как жались, как оглядывались люди, Глеб видел: дом уже знал, кто пришёл. Слух про серых бежит скорее всякого гонца. Кто такие пепельщики и что бывает с теми, к кому они приходят, знали и здесь, в сытом канцлеровом дому, и оттого вокруг ворот стояла та особая тишина, какая стоит вокруг заразного.
За воротами стоял Радим.
Он пришёл не один – при нём были двое молодых, в том же сером, но помоложе, поплоше, из тех, кого старший ловчий берёт носить да держать, а не думать. А самого Ефрема, дневного гостя, раскольника с несошедшимся в голове, не было. И это Глеб отметил отдельно, хоть и валился с ног: пришёл ортодокс, а сомневающийся остался. Гонка, о которой Ефрем говорил, – кто придёт первым, – кажется, качнулась не в его сторону.
Радим стоял покойно, будто и не с рассвета на морозе, и глядел на выходящего к нему лекаря светлыми пустыми глазами человека, который никуда не торопится, потому что уверен, что дождётся своего. Стужа ему была нипочём. Иней сел на воротник его серого кафтана, на седую щетину, а он и не поводил плечом, не переступал, не грел рук – стоял, как вкопанный столб, у которого всё время впереди.