Глеб стоял над письмом, и в спальне было очень тихо, только сипел во сне канцлер да потрескивала свеча.
Он думал, что уже знает худшее. Месяц назад он узнал, что родителей свели по слову Острожского, и это было как нож, но нож понятный: есть враг, у врага имя, врага можно когда-нибудь достать. А теперь имя расплывалось, отступало, оказывалось всего лишь рукой, а над рукой вставало то, у чего не было ни имени, ни лица – только знак в три кольца, что появляется там, где угасают роды над Источниками, и тает прежде, чем его успеют разглядеть. И этот безликий знак стоял над его отцом и матерью двенадцать лет, и стоит над ним сейчас.
Он дочитал последние строки, дописанные вкось, торопливо, и по нажиму пера видно было, что писала она их уже поднявшись, уже уходя.
«И последнее, горькое. Через Ставрова нам больше нельзя. Твоего аптекаря обнюхали – не в открытую, тихо, но мои видели чужой глаз у его лавки со вчерашнего. Твой рецепт с твоим лишним словом кто-то прочёл внимательнее, чем ты рассчитывал. Так что это письмо – последнее по этой ниточке. Другую я найду, дай срок, но покуда её нет, ты один. Держись, хирург. Не считай мёртвых в одиночку, помнишь? А выходит, приходится. Прости, что не рядом.»
Глеб поднёс письмо к свече и держал, пока острые Ольгины буквы не свернулись чёрным. Растёр пепел по блюдцу, к спитому боярышнику, где его не отличит никакой Гриша. И постоял ещё, глядя на спящего волка, чью жизнь держал в своих руках, – на руку, что двенадцать лет назад по чужому слову осиротила его, а нынче дышала только его, Глебовым, уменьем.
«Врага, которому мстят, у меня больше нет. Есть рука, которую я держу за горло и одновременно спасаю. А тот, кто ту руку водил, стоит выше и ждёт, покуда я дорасту до его интереса. Меня не пощадили двенадцать лет назад. Меня отложили. Как откладывают недозревшее».
Внизу его ждали двое: заскучавший Гриша у стены да Демьян на лежанке. Гриша поднял на вошедшего пустые от скуки глаза, скользнул по склянке, по лицу – по привычке, без мысли, – и отвалился обратно к стене. Он высматривал за лекарем беготню, спешку, тайные записки; а лекарь ходил сверху вниз со склянками да с усталым лицом человека при тяжёлом больном, и высматривать было нечего. Пустая склянка, спитой боярышник, пепел на блюдце – что тут доносить.
Демьян был уже крепче – сидел, не лежал, плечо заживало, – и по тому, как он встретил барина взглядом, Глеб понял: солдат враз углядел, что тот спустился сверху не таким, каким уходил. Есть у людей, что долго ходили рядом со смертью, это чутьё на чужую беду – не расспрашивать, а знать. Демьян не спросил ничего, при Грише и нельзя было спрашивать. Он только подвинулся на лежанке, освобождая край, – молчаливое, простое «сядь», – и Глеб сел.
Сказать он всё равно не мог ничего. Не то что про три кольца – про такое и без Гриши вслух не говорят, – а вообще ничего из того, что легло на него наверху грузом. Что враг, которого он искал двенадцать лет, оказался не человеком. Что отца и мать свели не по злобе даже, не по вражде, а по расчёту, между делом, как выпалывают из грядки лишнее. Что его самого тогда не пощадили, а отложили, и срок той отсрочки, похоже, нынче выходит. Всё это надо было нести молча и одному, потому что разделить значило подставить того, с кем делишь.
И всё-таки он был не один. В этом и был весь Демьян – не в том, чтоб знать и советовать, а в том, чтоб сидеть рядом тяжёлым, тёплым, живым боком и молчать вместе. Глеб держал в себе, не выпуская, всё, что узнал, а рядом сопел, грел плечом и молчал единственный в этом дому человек, которому он доверял спину, – и от этого молчаливого соседства ноша не делалась легче, но делалась выносимее. «Не считай мёртвых в одиночку», – написала Ольга. Свидеться с ней он не мог, ниточка оборвалась. А Демьян был тут, под боком, и считал вместе с ним – не зная счёта, но принимая на себя половину тяжести.
– Худо наверху, барин? – сказал наконец Демьян, для Гришина уха переводя всё на простое и дозволенное. – С сердцем-то канцлеровым?
– Худо, Демьян, – ответил Глеб. Это была правда, только не вся, и Демьян по лицу его понял, что не вся, и не полез за остальным. – Доживает волк. Тяну, покуда тянется.
– Тяни, барин, – сказал Демьян. – Покуда он дышит, и мы дышим. Сам так говорил.
– Сам говорил, – повторил Глеб и привалился плечом к его плечу, и так они и сидели.
За стеной, во дворе, отзвонили к вечерне где-то далеко, в городе, приглушённо через мороз и толщу стен; прошли, меняясь, сторожа у ворот; кто-то из дворни затянул было песню на кухне и осёкся, вспомнив, чей дом и что в дому. Жизнь шла своим кругом, и Глеб слушал её краем уха, сидя плечом к плечу с единственным своим, и молча подводил счёт всему, чем оброс за эти дни. Канал к Ольге оборван. Орден держит его в книге и придёт снимать пепел. Жильцов учуял лишнее и приставил глаз денно и нощно. Волк наверху доживает, а с волком – и крыша над Глебовой головой. А поверх и выше всех этих близких, понятных бед встал наконец во весь рост тот, кого он двенадцать лет искал и не умел назвать, – и оказался не человеком, которого можно достать ножом или переговорить, а знаком в три кольца.
***
Волк начал умирать в третьем часу ночи.
Дом к той поре спал – спал тяжело, сыто, всей своей дворней, всеми своими доносчиками, и только в двух местах не спали: внизу, где сидел, привалясь к косяку и всё же клюя носом, замученный скукой Гриша, да наверху, где не спал у постели никто, потому что сиделка задремала на лавке. Глеб не спал тоже – после письма и не мог, – лежал одетый поверх одеяла, слушал ход большого дома в ночи и оттого услышал бег на лестнице прежде, чем застучали в дверь. Сверху летела сиделка, простоволосая, в одной рубахе, и по тому, как она летела, Глеб был уже на ногах и хватал сумку.
– Барин! Задыхается! Весь синий!
Он взлетел наверх через две ступени. То, что он застал в спальне, он читал с порога, одним взглядом, и взгляд этот был нехорош. Острожский не лежал – сидел, вцепившись в края постели, выпростав шею, и тянул, тянул в себя воздух с долгим клокочущим сипом, а воздух не шёл. Губы и ногти у него были не серые уже – сизые. На подбородок сползала розоватая пена. Грудь ходила ходуном впустую, как мех, у которого прохудились бока. Свеча на столике металась от сквозняка, и по стенам метались вместе с ней большие косые тени, и в этом дёргающемся свете умирающий старик со вздутой шеей был похож на утопающего, каким его вытаскивают уже со дна.
«Лёгкие залило. Сердце встало толкать, кровь запрудило в лёгких, и он тонет – тонет заживо, в сухой постели, в собственной воде. Боярышник тут что мёртвому припарка, боярышник медлит, а у него минуты. Наперстянка бы сейчас, наперстянка гонит воду и подстёгивает сердце – да только его сердцу наперстянка нынче не лекарство, а нож: подстегни это – оно и станет. Значит, без снадобий. Значит, руками».
И Глеб взялся руками.
Он не дал старику лечь – напротив, подтянул его выше, посадил совсем прямо, спустил ему ноги с постели вниз, к полу: пусть кровь отольёт книзу, от залитых лёгких, к ступням. Крикнул сиделке рвать окно – в лицо умирающему пахнуло морозом, ночным снегом, дымом чужих труб, и старик задышал чуть жаднее, как дышат все задыхающиеся на холоду. Крикнул нести жгут, таз, вино – и баба, обмерев, всё же слушалась, подавала, потому что в голосе лекаря была та злая твёрдая сила, что поднимает и мёртвых. Но мороза и посадки было мало, сизое не уходило, и Глеб сделал то, что оставалось, – то, чем деды спасали грудную жабу, когда не было ни трав, ни времени. Он перетянул старику руку выше локтя, вздул жилу, обтёр её вином и вскрыл ланцетом.
Кровь пошла в подставленную миску – тёмная, густая, венозная, почти чёрная в свечном свету. С каждой унцией, уходившей из старика, спадала запруда, разгружалось задушенное сердце, и лёгким становилось чуть просторнее. Клокот в груди опадал по капле, как опадает по капле вода из проколотого пузыря. Глеб смотрел на бегущую струю и стерёг её, как стерегут рез над жилой, потому что тут была та же тонкая грань: мало выпустишь – не полегчает, много – обескровишь и уморишь.