К февралю это прошло. Труднее всего оказалось с Артёмом.
Морозов занял его место в декабре — вот это Кравцов помнил отчётливо, эта неделя не выпала. Они работали вместе с девяностых. Тогда Влад вытащил Артёма из очень неприятной истории, после которой тот со скандалом ушёл из родной Конторы, и с тех пор больше сорока лет был ему правой и левой рукой одновременно. Он ходил к нему в кабинет с папкой под мышкой и садился, не дожидаясь приглашения, — Кравцов разрешил ему это ещё в нулевых и ни разу не пожалел. Артём подписывал его сметы, вытаскивал его самого из двух скверных положений, был у него на свадьбе и на похоронах его матери. Теперь Артём Вадимович Морозов курировал Horizon по линии правительства, и по четвергам, раз в две недели, Кравцов ездил к нему на доклад.
Первые разы было невыносимо. Не из-за Морозова — тот вёл себя безупречно, говорил ровно, по делу, ни разу не позволил себе ни одной интонации, за которую можно было бы зацепиться. Именно это и было невыносимо: Кравцов ждал хотя бы намёка на торжество, на неловкость, на жалость — и не получал ничего.
Он несколько раз порывался спросить. Не про декабрь — про декабрь ему всё равно бы не сказали. А про то, как Артём к этому относится и считает ли он, что Кравцов получил по заслугам. Так и не спросил. К марту он поймал себя на том, что готовится к этим докладам как к любым другим: собирает цифры, продумывает возражения, прикидывает, где уступить. Работа как работа. Руководитель как руководитель.
В апреле, выходя после доклада, он машинально придержал Морозову дверь и подумал об этом уже в лифте. И не почувствовал ничего.
В Horizon работа была понятная. Медицина, энергетика, материалы, логистика, финансы. Отдельным толстым объёмом — «Astana Medicare», через которую шли капсулы. Очередь на процедуру составляла десятки миллионов человек, и её надо было держать в порядке. Вот это он помнил очень хорошо: очередь — не следствие нехватки мощностей, а инструмент. Мощности позволяли обслуживать вчетверо больше. Выпуск капсул держали на двухстах тысячах в год сознательно, и решение это принимал он, и, насколько он понимал, никто его не отменил.
Он продолжал его исполнять. По четвергам приходили люди с предложениями нарастить линию, он выслушивал и отказывал. Ему было приятно, что хотя бы это осталось при нём. В апреле он лёг в капсулу. Плановая процедура, вторая по счёту, вошла в график ещё в прошлом году. Он не стал переносить, хотя мог: очередь очередью, а исполнительному директору место находилось всегда. Четырнадцать дней. Потом три дня восстановления в санатории под Челябинском, где он впервые за двадцать лет прочитал книгу не по работе. Вышел он сорокапятилетним. Смотрел на себя в зеркало в номере санатория и думал, что это уже второй раз и что ничего особенного в этом нет: тело как тело, спина не болит, встаёт с первого раза. Хорошая техника, отлаженная процедура, ничего волшебного.
Он подумал, что надо бы посчитать, когда следующая. Посчитал: лет через тридцать, когда телу опять подойдёт к восьмидесяти.
Потом ещё через тридцать. Мысль ушла, не оставив следа, и он спустился к обеду.
В сентябре ему исполнилось восемьдесят шесть. Праздновали дома, в узком кругу. Было человек двенадцать, из них ни одного из тех, с кем он работал до декабря. Кто-то поднял тост за то, чтобы дожить до ста, и все засмеялись — потому что шутка была старая и после Контакта уже не смешная. Кравцов тоже засмеялся. Потом, ближе к полуночи, когда гости разошлись и он остался один на террасе с недопитым бокалом, ему стало вдруг тревожно — резко, ни с того ни с сего, как бывает перед забытым делом. Он постоял, вспоминая, что забыл, но, как обычно, ничего не вспомнил.
Ночь была тёплая, над городом стояло зарево, и где-то очень высоко, совершенно невидимо, шла над Уралом по низкой орбите платформа номер девять.
Он о ней не думал. Он вообще о ней никогда не думал.
Эпилог II.
Эпилог II.
Екатеринбург. Дом Союза, зал делегаций. Апрель, семнадцатый год после Контакта.
Правительственный квартал строили в тридцать первом, за четырнадцать месяцев, и с тех пор все, кто в нём работал, называли его «Верхним городом» — потому что он стоял на Вознесенской горке, а ещё потому, что снизу до него было идти в гору. Его подняли на месте старых кварталов между Карла Либкнехта и Толмачёва: снесли всё, кроме двух храмов и усадьбы Расторгуевых, и поставили шесть зданий вокруг общей площади, вымощенной серым уральским гранитом. Архитектуру заказывали конкурсом; победил проект, который в пояснительной записке назывался «сдержанным», а в прессе получил кличку «новый ампир». Зимой площадь чистили тепловыми контурами, вмонтированными прямо в плиты. Снега на ней не было никогда. Главное здание стояло в северном углу и называлось Домом Союза.
В нём было двенадцать этажей, гранитная облицовка цвета мокрого асфальта, узкие вертикальные окна и никаких колонн — их убрали на третьем варианте проекта, после того как Волков сказал, что колонны это про империю, а у нас союз. Над входом висел герб Конфедерации. Ни одной вывески на фасаде не было.
Зал делегаций находился на седьмом этаже, окнами на площадь. Его делали для приёма иностранных делегаций и почти не использовали по назначению: за девять лет тут провели одиннадцать официальных встреч и около четырёхсот сеансов связи. Для сеансов он и годился лучше всего — экран во всю торцевую стену, приличная акустика, и никаких лишних дверей. Кресла стояли полукругом, тяжёлые, обитые тёмно-зелёной кожей. Между ними низкий столик, на столике графин и три стакана.
В зале сидело трое.
Волков сидел в центре, положив руки на подлокотники. Цветков — справа, закинув ногу на ногу; ему был девяносто один год, но выглядел он на пятьдесят, и именно поэтому сидел так, как сидят пятидесятилетние.
Слева от них расположился Чернобровин, председатель правительства. Он приехал прямо из аэропорта, в дороге не спал и держал на колене планшет, в который поглядывал, пока была возможность.
— Пятнадцать минут, — сказал он, не поднимая головы.
— Знаю, — сказал Волков.
— Анатолий Дмитриевич, я всё-таки спрошу последний раз. Мы точно ничего не скажем?
— Мы скажем правду.
— Правда у нас в этом деле… — Чернобровин наконец поднял глаза. — Специфическая.
— Правда у нас такая: Конфедерация к захвату отношения не имеет. — Волков не пошевелился. — Это правда целиком, от первого до последнего слова. Вот её и скажем.
Цветков негромко хмыкнул. Экран включился без предупреждения в восемь ровно. Никакой заставки, никакого соединения, никаких помех — просто в одну секунду торцевая стена перестала быть стеной. Карл Слуцкер сидел за простым светлым столом, на фоне, который за эти годы так и не удалось идентифицировать: ровная поверхность неопределённого серого цвета, мягкий рассеянный свет, ни одной тени. Ему было на вид под сорок. Волков видел это лицо сотни раз и всякий раз обнаруживал, что не может его вспомнить. Он пробовал однажды, из любопытства: вышел с переговоров, сел в машину и попытался описать Слуцкера самому себе. Получилось: седоватый, лет сорока, в тёмном костюме, и больше ничего. Ни одной черты, за которую цепляется память. Ни родинки, ни шрама, ни асимметрии, ни одной привычки лица. Даже глаза были непонятного, мутно-серого оттёнка, который исчезал из памяти на следующую же секунду. В любой очереди в аэропорту такого человека взгляд минует, не останавливаясь.
Волков за много лет жизни встречал не так много людей, умевших так выглядеть, и все они были очень хорошими профессионалами. А ещё он не изменился ни на день с двадцать шестого года. И вот это как раз запоминалось.
— Добрый вечер, Анатолий Дмитриевич, — сказал Слуцкер. — Виктор Сергеевич. Господин Чернобровин.
— Добрый вечер, Карл Генрихович, — сказал Волков.
Пауза была ровно такой, какой была всегда, — четверть секунды, не больше.
— Я буду говорить прямо, — сказал Слуцкер.