– Гляди, лекарь, – тихо сказал Жильцов за плечом. – Он или не он? Не торопись. Подойди, разгляди. От твоего слова многое нынче решится.
И Глеб пошёл.
Он шёл к человеку, что искал его по всей столице, чтоб найти и выдать или прибрать, – шёл, чтоб самому указать на него пальцем, и с каждым шагом расстояние между добычей и охотником сокращалось, а под рёбрами у Глеба поднимался жилец. Поднимался жадно, на кровь, на близкую смерть, на угрозу, – а пуще всего на то, что этот пустоглазый ловил носителей по тяге, и тяга в Глебе рвалась ему навстречу, как рвётся к магниту железо, помимо воли. Ещё три шага, два – и пустоглазый, даже связанный, даже на коленях, почует то, ради чего исходил весь город: что добыча сама идёт к нему, что Сила в этом лекаре льнёт и тянется.
«Не дави. Знай его. – Глеб сделал то, чему учила чёрная страница, и сделал на самом краю, под чужим ловчим взглядом. Не сжал огневика кулаком – обнял узнаванием. – Тихо. Это твой страх, не мой, я знаю тебя, ты огонь труса, что сбежал. А этот, на коленях, тебе не охотник – он сам покойник, гляди, его сейчас убьют. Тут нечего бояться. Сиди смирно». И жилец, узнанный, назван, осел – уговоренный, – и тяга, рвавшаяся наружу, опала, спряталась, ушла под рёбра. А Глебу плеснуло в рот привычной уже горечью чужого, и он сглотнул цену молча, на ходу, не сбившись с шага.
Он подошёл к ловчему вплотную, присел перед ним на корточки и поглядел в пустые светлые глаза лекарским, оценивающим взглядом. Добычей себя не показывал. И ловчий поглядел на него. Долго. Близко. Его светлые глаза ощупывали лицо Глеба, шарили, ждали – этой тяги, того отклика чужой Силы, по которому он узнавал свою дичь. Ждали и не находили: тяга была спрятана, обнята, уведена под спуд, и снаружи перед ловчим сидел обыкновенный молодой лекарь с обыкновенным спокойным лицом.
«Ищи. Ищи, пустоглазый. Тянется ли? Нет. Ничего не тянется. Я пустой, я чист, я лекарь, и только. Не за тем ты весь город обошёл. Не тот».
И в светлых глазах ловчего медленно проступило то, чего Глеб ждал и чего боялся одновременно, – тень сомнения. Он был так близко. Он сузил круг до этого самого лекаря. А тяги нет. И на сером его лице проступила первая за всё время живая черта – досада ловца, что чует: дичь рядом, а собака молчит.
– Он, – сказал Глеб, выпрямляясь, и голос вышел ровен, как чужой. – Он самый, Аникей Петрович. Тот, что у фонарщика был. Я его в лицо помню.
Жильцов кивнул, и один из молчаливых шагнул от стены за спину ловчему, и в руке у него Глеб увидел недлинный нож. По-тихому. Как и сговорено. Без допроса, как Глеб отвёл, без крика, без следа.
Но ловчий был из тех, кто такие минуты чует загодя. Он не дёрнулся, не закричал. Он только в последний миг перед тем, как чёрное закрыло ему глаза, нашёл взглядом Глеба – и в пустых светлых глазах под самый конец вспыхнуло живое понимание, страшное своей ясностью. Губы его шевельнулись. Глеб не услышал звука, но по губам прочёл одно короткое слово: нашёл.
А потом молчаливый сделал своё, тихо и умело, и ловчий мягко осел на земляной пол, и всё кончилось.
В подклете стало очень тихо. Жильцов смотрел на тело без всякого чувства: перед ним лежала отыгранная вещь.
– Чисто, – сказал он. – Его сиятельство будет доволен. Любопытный получил своё, и хозяин его получит назад пустое место, как ты и советовал, лекарь. Умно. – Он повернулся идти. – Прибрать тут – не твоя забота. Идём.
– Минуту, Аникей Петрович, – сказал Глеб, и сам подивился, как твёрдо прозвучал голос. – Я лекарь. Дайте гляну на него мёртвого. По телу мёртвого видно, чего по живому не скажешь, – кто был, чем жил, чьего поля. Вам же лучше знать, кого взяли. Минуту.
Жильцов поглядел на него, помедлил – и кивнул: это было в его расчёте, знать про врага больше.
Глеб склонился над телом – тем же движением, каким склонялся над сотней мёртвых, привычным, профессиональным, не вызывающим вопросов, – и под видом осмотра быстро, цепко прошёлся по нему руками. Серый кафтан, чистое бельё, ничего в карманах – пусто, как и должно у того, кто ходит на такие дела. Но на груди, под рубахой, пальцы Глеба нащупали то, отчего у него на миг остановилось сердце. Не крест. Клеймо. Старый, давний ожог-тавро на коже над сердцем, в форме знака, который Глеб видел однажды – на Кривой Аглае, на той, что когда-то была из Печатников и учила его прятаться. Знак Ордена.
«Орден. Он не от соперника. Не от большого дома. Он орденский. Орден учуял носителя в столице и прислал ловчего – тихо, без огласки, сперва вызнать. И ловчий нашёл. Он умер с этим словом на губах – „нашёл". Умер, не сказав вслух, унёс в землю. Но он же не один. Орден не шлёт одного и не забывает. Этот не вернётся с докладом – значит, пришлют другого. И другой придёт уже не вокруг да около щупать по кварталам. Другой придёт, зная, где искать, – туда, откуда не вернулся первый. К этому дому. Ко мне».
Он выпрямился, держа лицо, и сделал то, что должен был сделать, прежде чем додумал, зачем: пока Жильцов отвернулся к двери, Глеб накрыл клеймо краем рубахи, разгладил, спрятал. Канцлеру не след знать, что у его ворот ходил орденский. Узнай Острожский, что Орден чует возле него носителя запретной Печати, – и волк, такой же ловчий по нутру, сам начнёт принюхиваться, кого это рядом с ним учуяли Печатники. А нюх у канцлера вернее орденского.
– Никого особенного, Аникей Петрович, – сказал он, отходя от тела. – Битый человек, ходок, не из ремесленников, рука к железу привычна. Чей – по телу не написано. Пусто. Профессионал, как вы и думали. Кто послал – с собой унёс.
– С собой унёс, – повторил Жильцов и впервые за ночь поглядел на Глеба с чем-то вроде уважения. – Ты накаркал, лекарь. «Горечь под языком». Он и впрямь… – Управляющий не договорил, но Глеб понял: ловчего и не пришлось бы резать, он сам был готов. Тем лучше. Тем меньше вопросов. – Складно ты их знаешь, этих тихих. Откуда бы лекарю.
– С войны, Аникей Петрович, – сказал Глеб устало, и устал он не наиграно. – Всё оттуда же.
Наверх он поднимался под утро, и в груди у него, рядом с кольцом Зориных, рядом с чужим голосом, лежала теперь ещё одна тяжесть – знание. Что у канцлеровых ворот стоял орденский. Что круг сузился до него по самой страшной из всех причин: Орден учуял в столице носителя Глотающей и взял след. Что он, Глеб, отвёл одну собаку – ценой того, что вторую пришлют умнее. И что теперь он несёт эту тайну один, спрятав её и от Ольги, которой не дотянуться, и от канцлера, которому нельзя сказать.
За стеной слабо, но устойчиво билось чужое сердце, которое он не смел отпустить. А где-то далеко, в тишине, которой Глеб не слышал, но чуял нутром, как чуют грозу, Орден Печатников уже знал, что в столице, у самого канцлерова бока, завёлся тот, кого они жгут без суда. И собирался прислать второго.
Глава 16 Та же рука
Слух о слабости волка убить нельзя совсем – можно лишь придушить на время, и оба, Глеб и канцлер, это знали.
Один бал у Долгоруких придушил его на месяц. Месяц вышел. И теперь, как ни таился Острожский, как ни выпрямлялся на людях через боль, двор чуял. Чуял по тому, что канцлер реже выезжает, рано уходит, всё переводит на Жильцова. Чуял, как чует зверь подранка, – не глазом, нутром. И те, кто помельче и поголоднее, кто год примеривался, не пора ли, сходились теперь из теней ближе. Над домом на верхнем ярусе сгущалось не словами – самим воздухом, тем особым затишьем, какое стоит перед тем, как свора решится прыгнуть на старого вожака.
Глеб чуял это затишье из своей каморки у хозяйской постели вернее всех. Он держал сердце канцлера на руках – и знал точно то, о чём двор лишь догадывался: что волк не оправится. Что куплены недели, и недели тают. А ещё он знал, кто во дворе голоднее и ближе всех. Князь Аркадий Северцев, молодой, здоровый, в самой силе, тот, в чьём доме Глеб лицом к лицу столкнулся с человеком со шрамом – с рукой, что послала ножи на Демьяна в тёмном проулке. Свора, что травила казначея и резала его людей, не ушла, не забыла и не подобрела. Она ждала своего часа. И час подходил.