Глеб вышел от него уже не хлопотным лекарем, а поднадзорным.
«Проиграл, и крепче прежнего. Со двора нельзя. Гриша теперь и ночью под боком. А главное – всё, что уходит из рук, сперва к Жильцову. Он не дурак, он понял: раз я утаил кусок, значит, буду искать, к кому с ним податься. И перекрыл мне не ноги – руки. Как теперь дать знать Ольге, что мне нужно про печать в три кольца, ежели любая моя записка ляжет сперва на жильцовский стол? Он её прочтёт прежде, чем она уйдёт со двора».
Он и прежде был в клетке, да клетка была просторная: ходи по дому, выходи со двора к больным, шли весточки через поварёнка да аптекаря. Нынче клетку обузили до размеров собственной его кожи. Со двора нельзя. Ночью Гриша под боком. Всякое слово, всякая склянка, всякая записка – сперва под жильцовский глаз. Его отрезали от Ольги, от Зориных, от единственных, кто мог назвать ему печать в три кольца, – отрезали чисто, без крови, одним канцелярским распоряжением. Жильцов не запер его в подвал. Жильцов сделал хуже: оставил на воле, но обрубил все нити, какими воля пользуется. И чтоб дотянуться теперь до Ольги, Глебу оставалось одно – продеть весточку сквозь самого сторожа так, чтоб сторож пронёс её и не заметил.
В крыле его ждал Демьян – уже покрепче, сидел, не лежал, и по лицу Глеба враз прочёл, что ночь была недобрая. Гриша ввалился следом, встал у стены, теперь уже с видом не соглядатая, а надзирателя при своём.
Глеб сел к столу, положил гудящую голову в ладони. Ему надо было спать. И ему надо было – прежде сна, немедленно – переправить Ольге описание печати, потому что если кто во всей столице и знал старые тайные клейма, так это сеть Зориных, что три поколения торговала не только зерном, но и слухом. А между «надо» и «можно» встал Жильцов со своим новым порядком.
Глеб сделал то, что умел лучше всего: спрятал важное за ремеслом. Не так, как с Гришей и кипятком – тот ход был уже сожжён, второй раз на кипяток Жильцов не купится. Иначе. Глубже.
Он придвинул бумагу и стал писать рецепт. Настоящий, нужный: боярышника на канцлерово сердце оставалось на два дня, а посылать за ним к аптекарю Ставрову было делом законным и ежедневным, и никакой Жильцов не запретит лекарю выписывать снадобье умирающему хозяину. Глеб писал ровным лекарским почерком, что и сколько толочь, в какой воде настаивать, – рука с пером подрагивала не от страха, а от суток без сна, и он давил эту дрожь тем же усилием, каким держал руку над раскрытым телом, – а посреди законного этого рецепта, там, где лекарь к аптекарю обращается запросто, как мастер к мастеру, вписал будто между делом:
«А ещё, Корней Ильич, потешь старика загадкой. Осматривал я нынче болящего из знатных и приметил у него на ладанке клеймо, какого не встречал: три кольца в один сомкнуты, а поверх обод гладкий заместо креста. Не попадалось ли тебе такого в старых травниках да лечебниках, к какой оно хвори оберег и от чьей руки? Любопытно мне, а спросить более не у кого».
Он перечитал. Снаружи – ничего. Лекарь, повидавший диковинное клеймо на пациенте, спрашивает учёного аптекаря, старого книгочея, не знает ли тот такого знака, – что естественней? Лекари и аптекари весь век пишут друг другу такие пустяки поверх рецептов. Ни одного слова, за которое зацепится глаз, даже жильцовский. А Ставров – Ставров прочтёт «три кольца, гладкий обод», прочтёт «спросить более не у кого», поймёт, что это не про хворь, и снесёт куда надо. К красному сургучу.
– Гриша, – сказал Глеб, не оборачиваясь, посыпая рецепт песком. – Отнесёшь Аникею Петровичу, как он велел, пусть глядит. А после – к аптекарю Ставрову, за боярышником. Живо, к вечеру надо: у его сиятельства сердце на исходе, сам видел.
Он нарочно послал через Жильцова сам, первым, не таясь, – потому что записка, которую прячут, кричит о себе, а записку, которую сам суёшь надзирателю под нос, читают вполглаза. Пусть Аникей Петрович читает. Пусть ищет тайное в порядке толчения боярышника и не находит. Пусть привыкает, что канцлеров лекарь послушно шлёт ему свои скучные аптекарские каракули.
«А только всё это – русская рулетка, и я сам взвёл барабан. Ежели Жильцов сам из тех колец или хоть краем про них слыхал – он за „ободом заместо креста” разглядит не лекарскую блажь, а мой вопрос, и я мертвец прежде, чем Ставров разломит сургуч. Вся ставка на то, что Аникей Петрович – не игрок, а пёс. Умный, злой, но пёс. Пёс прочтёт про толчёный боярышник, фыркнет на мою учёную дурь и пропустит мимо. Ошибусь в его росте, окажись он больше, чем я думаю, – не спасёт меня и Ольга. Ну да выбирать не из чего. Кто не спал двое суток, тот и в рулетку играет, как в поддавки, – потому что сил на хитрей уже нет».
Гриша взял рецепт и вышел.
И Глеб, оставшись наконец один на один с Демьяном, не лёг спать, хоть и падал. Он сидел и слушал, как удаляются по переходу шаги, что несли его загадку сперва на стол умного, злого, всё чующего человека, – и не знал, до вечера не мог знать, разглядел Аникей Петрович Жильцов за толчёным боярышником три сомкнутых кольца или проглядел.
Глава 8 Красный сургуч
Ответа Глеб ждал до вечера, и вечер этот тянулся дольше иной операции.
С рассвета дом канцлера жил своей тяжёлой, отлаженной жизнью, и жизнь эта шла мимо Глеба, как идёт вода мимо вмёрзшего в берег камня. Внизу, во дворе, скрипел ворот колодца, отфыркивались лошади, стучал топор истопника; водовоз пригнал бочку, и было слышно, как ледяная вода с плеском уходит в кадки. По чёрной лестнице таскали дрова, наверх и вниз сновала дворня, и всё это множество чужих ног, рук, голосов работало на один большой дом, который надо было топить, кормить, мести, что бы ни делалось в его верхних покоях с тем, кто этим домом владел. Глеб слушал этот привычный дневной гул и читал его, как читал всё вокруг, – по звуку. Дом был жив, дом работал. А наверху, в тёплой спальне, под периной и мехами, доживал тот, ради кого дом и стоял, и никто из дворни не сбивался с шага от этого, потому что дворне про то знать не полагалось.
Он не мог ни выйти, ни послать, ни спросить – мог только ждать, лечить да делать вид, что ему нет дела до того, дошёл ли его рецепт до аптекаря или лёг разгаданным на жильцовский стол. Он менял канцлеру повязку на груди, слушал сердце, считал воду в лёгких, поил боярышником – и всё это время одним углом ума был не здесь, а там, у голого стола, где Аникей Петрович читал сейчас про толчёный боярышник и, может статься, видел за ним три сомкнутых кольца.
Гриша сидел в углу его покоя, привалясь к стене, и грыз ноготь. Соглядатай, которого приставили следить за лекарем, а он вторые сутки только и делал, что мёрз по дворам да сидел по углам, и в круглом лице его копилась тупая усталость человека, который начал уставать от собственной службы. Утром он выходил во двор погреться у истопникова костерка, послушать дворню, да и вернулся ни с чем: дворня чужого сторонилась, знала, чей он, и при нём мельчала до пустых слов о морозе да о ценах на сено. Служба у Гриши была скучная, а скучную службу человек несёт хуже трудной; Глеб это видел и про запас откладывал: замученный скукой сторож – сторож плохой, придёт час, и это может пригодиться.
Кормили в этом доме сытно, по-господски, и оттого ещё тошнее. Дважды на дню кухонный мальчишка приносил на подносе горячее – щи с убоиной, кашу с маслом, пироги, – и ставил у порога, не переступая, будто у прокажённого. Глеб ел мало. Тело просило пищи после бессонниц, а нутро воротило от господской ласки, которой его тут откармливали, как откармливают на убой: та же перина, та же каша с маслом, тот же приветливый глаз у стены – всё мягкое, тёплое и всё цепь. Он заставлял себя доедать через силу, зная цену пустому желудку в деле, где силы могут понадобиться разом и все.
День под замком тянулся медленно и одинаково, как тянется он во всякой осаждённой крепости, где сделать нельзя ничего, а ждать надо. Со двора Глебу ходу не было, из дому тоже, и весь его мир съёжился до двух покоев да лестницы между ними – своего крыла внизу и канцлеровой спальни наверху. По этой лестнице он и ходил взад-вперёд, как ходит по клетке зверь, которому отмерили ровно столько шагов, чтоб не околел. Ступени он выучил все: которая скрипит, которая стёрта посерёдке, где на повороте дует из щели и пламя свечи ложится набок. Человек, запертый в малом, начинает знать это малое до последней трещины – и Глеб знал уже свою клетку так, как знал когда-то каждый угол операционной палатки, потому что и то и другое было место, где решалось, жить или не жить.