– Видали, барин, – сказал Демьян хрипло. – Весь город завтра видать будет. Как вы Скалу – в песок.
– Видали, – Прохор сморкался в платок. – Глеб Андреич, как же… как батюшка ваш бы… он бы…
Он не договорил, махнул рукой, заплакал снова. Глеб положил ему руку на плечо. Сказать было нечего, да и не нужно. Таисьи не было – ей, беглой из Нижнего города, на людях у Академии светиться нельзя. Но Глеб знал: ждёт дома, и от этого знания было теплее, чем от всего рёва трибун.
Старик плакал и не прятал глаз, говоря про отца. Ради этого и стоило вернуться. Глеб шагнул к воротам, к своим, к дороге домой. И тогда дорогу заступили двое, которых он уже знал.
В тёмном, неприметные, из тех, кто не хлопает. Вблизи Глеб разглядел: не слуги. Выправка, спокойные руки, взгляд меряет, не глазеет. Люди, привыкшие говорить от чужого большого имени.
– Глеб Андреевич Калитин, – сказал старший. Не спросил – назвал, будто сверял по списку, который уже держал в голове. – Уделите минуту.
Демьян качнулся вперёд, ладонь легла на палаш. Глеб остановил его взглядом.
– Слушаю.
– Вы сегодня показали редкое, – точно сказал человек. – Не Силу. Силы тут было у многих больше. Голову. Канцлер Острожский ценит головы. Особенно в тех, кого прочие списали. – Он сделал паузу, давая имени осесть. – Его сиятельство собирает в столице молодых людей с будущим. Под крыло. Учат, открывают двери, дают ход. Из Северного захолустья таких приглашают раз в десять лет, и то не таких, как вы.
Тот, кто убил отца, протягивал ему руку. И улыбался при этом. Внутри стало холодно и очень тихо – так бывало перед тяжёлым столом.
– Это приглашение? – спросил Глеб.
– Это возможность. – Человек чуть улыбнулся. – Подумайте, Глеб Андреевич. Такие двери дважды не открывают. Канцлер пришлёт бумагу к концу седмицы. – Он коротко склонил голову. – До столицы.
Они ушли так же тихо, как стояли. Демьян смотрел им вслед, желваки ходили.
– Барин. Острожский. Это ж… это который землю под нами. Который, может, батюшку вашего…
– Он самый, – сказал Глеб.
– И вы поедете? В пасть?
Глеб смотрел на пыль, оседающую там, где прошли люди канцлера. Бедро ныло, ладонь горела под повязкой, в груди ровно, тяжело стоял новый Камень. В голове укладывалось быстро, по-медицински сухо, как укладывается план операции, когда уже видно, что резать.
– Можно ведь и не ехать, барин, – сказал Демьян. – Затаиться. Расти тихо. Ждать, покуда он сам оступится.
– Можно.
– По всякому здравому смыслу так и надо.
– Так и надо, – согласился Глеб.
– А вы?
– А я поеду.
Демьян помолчал.
– Отчего? Вам восемнадцать. У вас годы впереди.
Глеб не ответил. Годы. Он поглядел на свою забинтованную ладонь и подумал про ветхий дневник в закрытом отделе и про строку, которую там прочёл: в сорок лет я старик и чую близкий конец. Сказать это было некому.
– Оттого, что ждать я не могу, – сказал он наконец. – Больше не спрашивай.
– Не спрошу.
– В пасть, – повторил Демьян, не споря, просто называя вещь.
– В пасть, – согласился Глеб. – Только пасть не разбирает, кого глотает. А я разбираю, что глотаю. Он зовёт полезного мальчика из захолустья, Демьян. Думает, что приручает зверька. Он не знает, кого зовёт к себе в дом. – Глеб тронул сквозь рубаху то, что висело на цепочке у груди, – холодное серебро отцовской застёжки-ключа – всё, что он взял из дома в дорогу. – Я зайду к нему через парадную дверь. С поклоном. И буду рядом, пока не увижу, где он мягкий.
Демьян помолчал. Потом кивнул – коротко, по-солдатски, как принимают приказ, который не нравится, но верен.
– Тогда я с вами. Куда ж вы там один, среди волков.
– Знаю, – сказал Глеб. – На это и рассчитываю.
Они пошли к воротам. К Прохору, к телеге, что ждала в ранних сумерках. Трое из дома, который месяц назад шёл с молотка, а теперь стоял. Глеб шёл медленно и берёг ногу.
Думал он не про сборы, не про десять дней тракта и даже не про столицу. Думал, как странно устроена дорога. Его, списанного, выкинутого в проулок умирать, вынесло на самый верх. К канцлеру. К убийце. В чужой большой дом. И вынесло не милостью. Тем единственным, что у него было всегда.
Сергей бы посмеялся.
Или нет. Сергей бы сказал: ну что, медик, опять полез вытаскивать то, что нормальные люди списали. Только в этот раз вытаскиваешь себя. И своих. По одному шагу.
Он коротко усмехнулся своим мыслям и больше не оглядывался. А через десять дней, в трёхстах верстах к югу, в столице, в высоком кабинете с окнами на тёмную реку, человек, которого Глеб никогда не видел, читал письмо при свече.
Вечерних докладов канцлер Острожский не любил: вечер он берёг для тишины. Этот принесли вне очереди. Он читал не торопясь, вникая, взвешивая и откладывая ненужное.
На столе лежал лист, исписанный убористой рукой его северного человека. Турнир в захолустной Академии. Имена, ранги, родовые связи. Обычная руда, в которой он всю жизнь умел находить редкие крупицы. Крупица в этот раз была.
– Калитин, – произнёс он негромко, пробуя имя на вкус.
– Ваше сиятельство? – откликнулся от двери секретарь.
– Калитин. – Острожский поднял глаза от листа. Лицо у него было умное, усталое, без возраста – лицо человека, который держит в голове слишком много нитей, чтобы тратиться на чувства. – Северный род. Опальный. Кажется, был у нас в работе.
Секретарь сверился с памятью – у него была хорошая память, потому и держался.
– Калитины, ваше сиятельство. Пограничье. Земля, которую мы… по которой шла тяжба через здешних людей. Род почти угас. Остался юноша, отчисленный было из Академии за бездарность. Год назад это был пустой лист.
– Год назад. – Острожский снова склонился к письму. – А теперь этот пустой лист валит на арене первого ученика. Скалу. Сам числясь бездарём ещё месяц назад. – Он постучал ногтем по строке. – И берёт не силой. Берёт головой. Тактическая задача про оборону перевала – решил, как старый воевода. Откуда у мальчишки из глуши голова старого воеводы, а?
– Не могу знать, ваше сиятельство.
– Никто не может. – Канцлер откинулся в кресле. В умных усталых глазах зажглось что-то – не теплота, нет; интерес ловчего, увидевшего непривычный след. – Вот это и любопытно. Силу я покупаю мешками, силы в империи довольно. А голова, которая растёт из ничего, на пустом месте, против всех правил… такое надо брать к себе. Поближе. Пока его не подобрал кто-то другой и не наточил против меня.
Он обмакнул перо, придвинул чистый лист.
– Зовите его. Со всем теплом. Двери, содержание, наставники – не скупитесь, мальчик нищий, его купит малое. Пусть едет в столицу и думает, что поймал удачу за хвост. – Острожский писал, и почерк ложился ровно, доброжелательно, отеческими завитками. – Способных надо собирать молодыми, пока они благодарны. Благодарность – самый дешёвый поводок.
Секретарь поклонился, принял подсохшее письмо.
– А что земля, ваше сиятельство? Калитинская. Велите дожать, раз род поднимает голову?
Канцлер махнул рукой, не отрываясь от свечи.
– Земля никуда не денется. Под ней то, что я ищу, и оно полежит ещё. – Он чуть улыбнулся своим мыслям, и улыбка эта была почти добрая, как у человека, делающего юноше большое одолжение. – Когда мальчик станет моим, мне отдадут и землю, и всё, что под ней. С поклоном и по доброй воле. Так дешевле, чем тяжбами. – Он поднял глаза к тёмному окну, за которым лежала ночная столица. – Как его звать, напомните.
– Глеб, ваше сиятельство. Глеб Калитин.
– Глеб, – повторил Острожский мягко, словно запоминая имя гостя, которого ждут к ужину. – Что ж. Добро пожаловать в столицу, Глеб Калитин.
Он улыбнулся свече и задул её. И не знал, что собственной рукой написал приглашение тому, кто десять дней будет ехать к нему через всю империю. С новым Камнем в груди. И с одной-единственной целью.
Глава 17 Ольга
Ольга нашла его сама. Глеб ждал этого и не ждал. Своих он отослал вперёд: пусть Демьян везёт старика домой, а он догонит.