Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Глава 10 Наперстянка

За Глебом пришли в день бала, под вечер, когда свет за окнами уже наливался синью.

Пришёл Жильцов сам – не послал лакея, явился лично, и одно это говорило, что дело такой тайны, какую не доверяют чужим рукам. Он застал Глеба за делом: тот растирал в ступке сушёный лист, тёмно-зелёный, узнаваемый по горьковатому духу всякому, кто понимал в травах, – и Жильцов, человек дотошный, скользнул по ступке взглядом, но спрашивать не стал. Не его это было ремесло.

– Идём, лекарь. – Управляющий говорил тихо, хоть в крыле, кроме спящего Демьяна, никого не было. – Его сиятельство готовится к выезду. Возьми, что нужно. И запомни накрепко: то, что сейчас увидишь и сделаешь, – не было. Никогда не было. Ты не входил в эти покои, ты не трогал его сиятельство, ты вообще лекарь при челяди, и весь сказ. Понял?

– Понял. – Глеб ссыпал растёртый лист в чистую тряпицу, увязал, сложил в сумку – туда же, к остальному, что приготовил с утра, обдумав наперёд каждую мелочь. – Меня тут не было.

Демьян, лежавший к стене, не спал – Глеб знал, что не спит, – но смолчал, и в этом молчании была вся солдатская выучка: чего не велено знать, того и не слышишь.

Повели Глеба боковыми переходами, узкими, для прислуги, где не встретишь гостя и где шаги глохнут. Дом канцлера готовился к выезду хозяина: где-то хлопотали, грели воду, чистили платье, но всё это осталось в стороне, а Глеба вели в тишину, в самую сердцевину, в личные покои, куда чужих не пускали. Жильцов отомкнул дверь своим ключом, впустил Глеба и сам остался снаружи – сторожить, чтоб никто не подошёл. И это тоже сказало многое: даже Жильцов, ближайший, не входил туда, где канцлер откроет лекарю то, что прячет ото всех.

Острожский ждал в небольшой внутренней комнате – в кабинетце, где, видно, проводил самые глухие часы. На столе горели свечи, лежали бумаги, стоял остывший чай. Сам канцлер сидел в кресле, в распахнутом домашнем платье, без всей той брони власти, какую носил на людях, – и в неровном свечном свете Глеб увидел его таким, каким не видел никто из тех, перед кем тот держал лицо: стариком. Усталым, серым к вечеру, с запавшими глазами, с той особой одутловатостью, что наползает к ночи на тех, у кого сердце гонит кровь уже не как надо, и она застаивается, копится в теле тяжёлой водой.

– Пришёл. – Острожский не стал притворяться бодрым, тут, наедине, было незачем, и эта прямота была сама по себе знаком огромного, страшного доверия. – Видишь, лекарь, каков я к вечеру. А через два часа мне выезжать и стоять весь бал столбом, и быть веселее всех, и чтоб ни одна сволочь не углядела вот этого. – Он повёл рукой вдоль себя, вдоль серого усталого тела. – Поставь меня на ноги на один вечер. Сумеешь – проси, чего хочешь. Не сумеешь... – он не договорил, да и не нужно было.

– Сперва посмотрю, ваше сиятельство, – сказал Глеб. – Вслепую не подкрепляют. Дозвольте.

И впервые за всё время – за весь долгий путь от северной развалины, через турнир, через дорогу, через всё – Глеб подошёл к врагу вплотную и коснулся его руками.

Это был странный, ни на что не похожий миг. Под его пальцами было запястье человека, который разорил его род, положил его отца, доедал его землю, – и это запястье было живым, тёплым, и пульс под ним частил неровно, с перебоями, спотыкаясь, как спотыкается уставший конь. Глеб считал удары, и в нём холодно, ясно, профессионально складывалась картина, а под картиной, на самом дне, шевелилось то, чего он от себя такого не ждал.

«Вот оно. Сердце моего врага бьётся у меня под пальцами. Неровно бьётся, плохо. Перебои, выпадения, слабый наполнен. Я мог бы сейчас не делать ничего – просто не дать ему наперстянки, отговориться, что не сумел, – и он поедет на бал на этом вот спотыкающемся сердце, и простоит час, другой, в духоте, в волнении, играя силу, – и оно встанет. Само. У всех на глазах. И все увидят, что волк не сдавал – волк умер, а это разные вещи для слуха, который он так бережёт. Я могу убить его, не сделав ничего. Просто не помешав ему убить себя самому».

Он отложил эту мысль – слишком тяжела была, чтоб держать её сейчас, – и продолжил работу, потому что руки знали своё, что бы ни творилось под ними.

Он попросил канцлера распахнуть платье на груди. Острожский поглядел на него остро – обнажить грудь перед чужим значило признать болезнь до конца, – но распахнул. И Глеб сделал то, чего тут, в этом мире, не делали лекаря: он свернул из плотного листа бумаги, что лежал на столе, тугую трубку, приложил один конец к груди канцлера, над сердцем, а к другому приник ухом. Острожский дёрнулся было – что за дурь, – но Глеб поднял ладонь: тихо. И стал слушать.

И услышал.

Сердце под бумажной трубкой работало худо. Глеб слышал рваный, с заминками, с тем посторонним шумом, какой даёт кровь, текущая через износившийся, плохо смыкающийся затвор. Большое, усталое, растянутое сердце, гонящее кровь из последних, с перебоями, что грозят однажды – не сегодня, так через год, так через два – сорваться в тот рваный частый трепет, после которого уже не возвращаются.

«Грудная жаба, и сердце слабое, растянутое. Ему не год даже – ему, может, год-два, если беречься, и недели, если гнать. А он собрался гнать. Стоять весь бал, в духоте, при свечах, в волнении, играя бодрость. Для такого сердца это как для надорванной жилы – мешок на горбу. Может выдержать. А может и лопнуть прямо там, в зале, среди свечей и врагов».

Он выпрямился, отложил бумажную трубку. Острожский смотрел на него снизу, из кресла, и в запавших глазах старика впервые мелькнуло то, чего канцлер не показывал никому и, верно, сам в себе давил, – страх. Не страх перед врагом, перед Орденом, перед сворой. Простой человеческий страх перед тем, что внутри тебя что-то ломается, и ты это чуешь, и ничего не можешь, и не с кем даже разделить, потому что разделить – значит выдать.

– Ну? – Голос у канцлера держался, только это «ну» вышло чуть быстрее, чем он хотел. – Что наслушал, лекарь? Говори прямо, я не девица, в обморок не паду.

И Глеб встал на развилку, и эту развилку он чуял всем нутром, потому что она была хуже всех, что выпадали ему прежде.

«Сказать правду – всю, страшную? „Сердце ваше, ваше сиятельство, дышит на ладан, грудная жаба, год-два от силы, а будете гнать – и того нет”? Это вернее всякого яда подкосит его. Узнав свой срок от лекаря, в которого поверил, он либо сломается – а сломавшийся, он мне без надобности, мне нужен живой канцлер, к которому я приближен, – либо, что вернее, испугается, что я знаю слишком много, и уберёт меня, как обещал убирать текущие хранилища. Сказать слишком мало, бодро? „Пустяки, ваше сиятельство, годы, переутомление”? Не поверит, он умён, он сам чует, что не пустяки. Нужно третье. Правда, но дозированная. Столько, чтоб поверил и доверился, и ни каплей больше».

– Сердце у вас устало, ваше сиятельство, – сказал Глеб без дрожи и без сахара. – Не больное насмерть, нет. Уставшее. Много на нём лет и много забот, оно и сдаёт ход, частит, спотыкается. Оттого вам к вечеру и тяжело, и одышка, и грудь давит. Это не приговор. С этим живут, и живут долго – коли беречь. Но беречь надо всерьёз: не гнать его, не стоять часами в духоте, не волноваться сверх меры. А вы нынче собрались делать всё, что ему во вред.

– Бал отменить не могу, – сказал Острожский жёстко. – Бал мне нужнее лекарства. Не поеду – подтвержу, что хвор. Лучше упасть на балу, чем не приехать на него.

– Знаю, – сказал Глеб. – Оттого и не отговариваю. Оттого и подкреплю. Дам вам нынче то, что заставит уставшее сердце на один вечер бить крепче и устойчивее обычного. Простоите бал, и никто не углядит. Но, ваше сиятельство... – Он выдержал паузу, чтоб расслышали. – Это в долг. То, что я дам, не лечит. Оно подхлёстывает. Конь и так уставший, а я его кнутом погоню. На один вечер – вынесет. Но за каждый такой вечер сердце потом берёт своё. Так что это – на крайний случай, не в привычку. Поняли меня?

1443
{"b":"982732","o":1}