Субъект: Мендоса Х., подполковник. Уровень на входе: VI («Мастер»). Целевой уровень: VII. Т+00:00. Начало процедуры. Расчётная вероятность выхода: 63,0 %. Т+04:12. Седация полная. Альфа-ритм подавлен. Субъект стабилен. Т+11:47. Начата перестройка контура восприятия. Кратковременная тахикардия до 190. Компенсирована. Т+19:03. Остановка сердца. Длительность 41 с. Ритм восстановлен. Расчётная вероятность выхода: 51,4 %. Т+19:04. Примечание оператора: модель пересчитана. Ошибки нет. Т+26:30. Активность коры восстанавливается неравномерно. Признаки распада автобиографических связей в левом полушарии. Расчётная вероятность пустого исхода: 22,6 %. Т+31:05. Субъект произнёс одно слово. По решению оператора слово в журнал не заносится. Т+31:06. Автобиографические связи стабилизируются. Т+38:40. entity.cat["Маркиз фон Мурзилио"]: location → proc.module.2 (виртуальный слой). Т+52:15. Перестройка контура восприятия завершена. Расчётная вероятность выхода: 71,8 %. Т+67:00. Инициирован выход из седации. Т+70:22. entity.cat["Маркиз фон Мурзилио"]: location → home. Т+70:31. Процедура завершена. Классификация субъекта: VII («Виртуоз»). Т+70:31. Примечание оператора: хорошо.
Сначала пришёл звук — не вентиляция капсулы, а что-то гораздо более далёкое, тонкое, на самом краю того, что он мог назвать слухом, — и лишь потом Мендоса понял, что это вовсе не звук. Лёжа с закрытыми глазами, он видел их сквозь толщу породы, сквозь мокрую тайгу с низкими облаками над ней: они шли по своим орбитам неторопливо, на разных высотах, в трёх плоскостях, у каждой свой вес и своё направление. Он их не считал, он просто знал число, как знал, сколько у него пальцев на руке.
— Добро пожаловать обратно, подполковник, — произнёс Майкрофт. Голос шёл не из динамика, а прямо в голову. — Как вы себя чувствуете?
Мендоса открыл глаза. Над ним был белый потолок модуля, и больше ничего.
— Двадцать четыре, сеньор Холмс. Я их вижу.
Майкрофт молчал целую секунду, что для него было очень долго.
— Знаю, — отозвался он. — Мне, правда, для этого нужны радары.
Интерлюдия. Вторая кружка.
Нигде. Накануне.
Шлем ментоскопа давил на виски, и Дэн, как всегда, в первую секунду пожалел, что согласился, но потом служебная комната на Байконуре исчезла, а под ногами оказался мох.
Поляну он помнил другой. Года три назад Майкрофт вытащил его сюда объяснять какую-то орбитальную механику, и тогда здесь стояли лавка да костёр среди сосен, всё аккуратное и пустое, как декорация, которую забыли обжить. Теперь посреди поляны стоял сруб с крыльцом, из трубы шёл дым, а на окнах висели занавески в мелкую клетку. Разглядев занавески, Дэн решил ничего про них не говорить.
Внутри было тепло и пахло чаем. На столе стояли пузатый заварочный чайник и две кружки, одна с отбитой ручкой, а на полке у печки, рядом с коробкой, подозрительно похожей на сушки, — несколько книг явно не для работы. Стены же были увешаны котом: он красовался в старинной раме с подписью готическим шрифтом и на плакате, стилизованном под предвыборный, с надписью «Он знает, что делать».
Сам кот лежал на подоконнике, огромный, серо-голубой, и смотрел на Дэна с выражением человека, к которому пришли без записи.
— Это кто? — спросил Дэн.
— Маркиз фон Мурзилио, — ответил Майкрофт из-за стола. Аватар в обычном своём худи сидел, поджав ногу, и наливал чай во вторую кружку. — Прототип — кот одного нашего общего знакомого. Знакомый не в курсе, и я очень прошу, чтобы так и оставалось.
— Майк, это же твоя симуляция.
Кот посмотрел на Дэна с видом кредитора, которому давно не возвращают долг, и фыркнул.
— Это британский кот, мистер Харпер, ему пять лет, и весит он семь килограммов. Разница существенная.
Кружка с отбитой ручкой стояла перед Дэном, а чай в ней был заварен так, как он пил дома: крепкий, без сахара, с долькой лимона, которую Джессика всегда называла извращением. Дэн не помнил, чтобы когда-нибудь рассказывал об этом Майкрофту.
Разговаривали ни о чём: о том, что мальчишки, кажется, всё-таки дочитали Достоевского, а теперь цитируют его за ужином назло матери, да о стейках, которые Дэн обещал детям ещё весной и так и не пожарил. Потом он рассказал, как в тридцать первом застрял в лифте с будущим министром обороны и как они сорок минут обсуждали рыбалку, — хорошую историю, которую Майкрофт слышал раз пять и всё равно засмеялся в нужном месте.
Про завтра не сказали ни слова. Завтра стояло в комнате само, третьим, и места за столом ему не требовалось.
Через какое-то время Дэн заметил, что Майкрофт барабанит пальцами по столу, негромко и сбиваясь с ритма. За все годы он ни разу не видел у аватара лишнего движения: тот двигался ровно настолько, насколько требовал разговор, и ни на миллиметр больше.
— Майк, тебе что, страшно?
Пальцы остановились. Майкрофт посмотрел на свою руку и некоторое время молчал.
— Честно говоря, да, — признался он наконец. — Я просчитал завтра двести тысяч раз, и в большинстве вариантов всё проходит хорошо, а страшно всё равно, и я не понимаю, как это выключается. Вы же как-то с этим живёте.
— Плохо живём. Курим да врём жёнам, что всё нормально.
— Мне не подходит. Я не курю, а жены у меня нет.
Дэн хмыкнул и отпил чай. Кот тяжело, с глухим стуком спрыгнул с подоконника и, пройдя через комнату, без спроса забрался Майкрофту на колени.
— Но в крайнем случае, в самом-самом крайнем, — продолжил Майкрофт, — у меня есть место, куда я спрячусь.
Он почесал Маркиза под подбородком, и кот, закрыв глаза, заурчал низко и ровно на всю избушку. Дэн смотрел на них и на вторую кружку, которая, как он теперь понимал, стояла здесь не для гостя вообще, а для него. Хотелось сказать что-нибудь правильное, но правильного не нашлось, и он произнёс то, что было.
— Хорошее место, Майк.
— Я знаю.
Потом Дэн снял шлем, и служебная комната разом вернулась вместе с гудением кондиционера и ветром за окном. Было без двадцати одиннадцать. Он решил, что расскажет Саре про кота после операции, когда всё закончится: ей понравится, она будет смеяться над подписью готическим шрифтом.
Интерлюдия. Сборы.
Интерлюдия. Сборы.
Новосибирск. Накануне.
Квартиру Камилла купила весной, через неделю после того, как вышла из капсулы с новым лицом и новым паспортом: на седьмом этаже старого кирпичного дома на Красном проспекте, с подоконниками такой ширины, что на них можно было спать.
Подписывали они договор купли-продажи у нотариуса на Коммунистической, в тесном кабинете с фикусом и запахом дешёвого кофе. Нотариус, пожилая женщина в очках на цепочке, долго сверяла паспорт с лицом, потом лицо с паспортом, и в конце концов пододвинула бумаги. Мендоса стоял у окна и смотрел, как Камилла читает договор, медленно, строчку за строчкой, как читала всё, на чём ставила подпись.
— Откуда деньги? — спросил он вполголоса по-испански с кубинским акцентом — чтоб уж наверняка.
— У человека моей профессии всегда есть деньги, о которых никто не знает, — ответила она, не поднимая глаз от договора. — В отличие от некоторых бессребреников.
— Даже от меня?
— Даже от тебя, Хоакин. — Она перевернула страницу. — Так надёжнее.
Нотариус кашлянула и показала, где расписаться. Камилла взяла ручку и вывела новым почерком новое имя: Камила Юсупова, с одной «л». Рука у неё не дрогнула ни разу.
Имя было по меньшей мере четвёртым, точного счёта не знал даже он. Теперь ей на вид было двадцать два, и соседи по площадке жалели молоденькую жену немолодого военного, а Мендоса их не разубеждал. Выдавали её только глаза: серовато-оловянные пустые глаза снайпера, который давно перестал вести личный счёт, потому что счёт стал слишком большим. С ними капсула ничего не могла поделать — дело было не в радужке. Ей в глаза не любила смотреть даже председатель их ТСЖ Валентина Петровна Остапенко, женщина, против которой Хоакин, по собственному глубокому убеждению, побоялся бы выставить полную штурмовую звезду Ордена.