Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

И впервые за всё это время – не на чужую кровь, не на близкую смерть, а на клочок бумаги – отозвался холодный.

Он поднялся в Глебе медленно, узнавающе, и вместе с ним поднялось чужое, не Глебово воспоминание – мутное, обрывочное, как всплывает чужой сон. Холодный знал эту печать. Три кольца, гладкий обод – мертвец в Глебе видел её при жизни, своими, Гавриловыми глазами. Всплыл полутёмный покой в северцевском дому, князь над столом, и в руке у князя такой же лист с таким же оттиском, и лицо у князя злое, покорное, гнутое – лицо человека, получившего приказ, которого не смеет не исполнить. «Я видел это, – сказал холодный без слов, без страха, но с той тенью волнения, что у мертвеца заменяла дрожь. – Князь получил такую же бумагу перед тем, как послал нас в тот выезд. С этой печати и началась та ночь, где меня убили. Это рука, что двигала и князем, и нами, и тобою, лекарь. Она над всеми».

Глеб замер, оглушённый вдвойне. Мало того что письмо в его руке было приговором ему самому, – оно оказалось той же печатью, что послала когда-то Гаврилу резать канцлера, а канцлера – спасаться Глебовыми руками, а самого Гаврилу – умереть и переселиться в Глеба. Одна печать, три кольца, гладкий обод – и от неё, как круги по стылой воде, расходились все смерти, что свели его сюда.

Двенадцать лет. «Наследник помечен, срок ему выйдет, когда дорастёт». Глеб держал в руках приговор себе, писанный, когда ему было шесть лет, – хладнокровную канцелярскую отметку кольца о том, что мальчишку Калитина решено не добивать сразу, а отложить до спелости. И это письмо Острожский, получив, не сжёг, как жёг прочие. Он его сохранил – зашил в постель, приберёг. Зачем паук бережёт бумагу, которую положено сжечь? Затем, что бумага эта – улика. Единственная в мире вещь, где рука кольца легла на бумагу рядом с делом Калитиных. Доказательство, что кольцо есть, что оно метит роды над Источниками, что оно писало вот эту самую отметку. Волк приберёг её против кольца – а вышло, приберёг для Глеба.

«Знал, – подумал Глеб. – Про сына он знал всё. Соврал мне в глаза, умирая, и не моргнул».

Но одной уликой кольца не возьмёшь. Улика говорила, что враг есть, – а не говорила, где у ходока слабина и как за неё ухватить. И, дочитывая, Глеб увидел на обороте, в самом углу, приписку – не той твёрдой рукой, а мелким бисером самого Острожского, для себя, тайнописью полустёртой: «А. приносит от Луки, у Медвежьей заводи, по средам». Всего пять слов да буква. Но за этими пятью словами вставало то, чего не досказал умирающий рот: где ходок берёт слово кольца. «А.» – Аникей. Приносит от некоего Луки. У Медвежьей заводи. По средам. Вот она, ниточка от невидимого к видимому: место и человек, через которого кольцо касается своего же ходока. Пересыльный. Тот, кто передаёт Жильцову письма из воздуха.

Глеб спрятал письмо на груди, под рубаху, к телу, – теперь эту бумагу носить надо было так же, как прятал её волк: при себе, потому что найдись она у кого другого – и мертвецом стал бы уже он. И сразу понял всю горечь своей находки: нить есть, а рук нет. Медвежья заводь – где-то на краю города, а он со двора не ступит и шагу без жильцовского слова, за ним Гриша, а по средам к той заводи ходит сам ходок, которого Глебу и надо избегать пуще всех. Он нашёл, куда тянуть, – и не мог протянуть руки.

Глеб сидел с этим письмом на груди, чувствуя его тепло от своего тела и холод от того, что оно значило, и на миг усталость двух ночей навалилась вся разом – так, что захотелось лечь тут же, рядом со стариком, и не думать больше ни о кольце, ни о ходоке, ни о заводи. Он не лёг. Лежащему легче отнять всё, а у него отнять хотели землю, род, жизнь и, кажется, самую душу – по кускам, чужими голосами под сердцем. Он поднялся.

Руки были у одного человека в этом доме. У того, кому Глеб доверял спину.

Он спустился к себе. Гриша дремал у двери, привалясь; Демьян не спал – сидел, чинил ремень, и по лицу вошедшего барина понял, что тот принёс не беду уже, а решение, и решение недоброе. Глеб присел к нему близко, под самое ухо, спиной к спящему Грише, и заговорил тихо, коротко, как говорят приказ, который тяжело отдавать.

– Демьян. Мне нужен человек за воротами, а я связан. Пойдёшь?

– Пойду, – ответил Демьян, не спросив куда. – Мне-то со двора ход свободен, я не ты, за мной не глядят. За лекарствами хожу, за припасом. Куда надо, барин?

– На край города, к Медвежьей заводи. По средам туда ходит один, за письмами. Тебе его не трогать – Боже упаси трогать, – только вызнать: кто таков этот Лука, что при заводи, к кому ходит, чем живёт. Тихо. Издали. Как ты умеешь. – Глеб помолчал, и то, что он сказал дальше, далось ему тяжелее приказа. – И знай, Демьян: дело это не лекарское. Это то самое, большое, отчего у меня по ночам лицо каменеет. Попадёшься не тем – и не выручит тебя ни канцлер, ни я. Я тебя в такое посылать не хочу. Да послать больше некого.

Демьян отложил ремень. Поглядел на барина спокойно, тяжело, по-солдатски – тем взглядом, каким принимают приказ идти в разведку, откуда возвращаются не все.

– Не впервой, барин, – сказал он. – Я и не в такое хаживал. Ты мне вон жизнь по кускам собирал, когда меня в проулке порезали. Долг платежом красен. – Он усмехнулся в бороду, грубо, тепло. – А что дело большое да страшное – так у тебя они все нынче такие. Свыкся. Ты только это... не считай меня наперёд в убыток. Я живучий. Меня так просто не спишешь.

– И ещё, – прибавил Глеб, помедлив, потому что мысль пришла нежданно, а была верная. – Ежели там, у заводи, доведётся тебе не только глядеть, но и слово молвить кому из чужих, из северцевских, – а такое может выйти, – не называйся моим и меня не называй. Скажи одно: «Тот лекарь, что князю сына резал и спас, велел кланяться». И покажи вот это. – Он подобрал валявшуюся у Демьянова ремня бечёвку и в один короткий, вывернутый приём завязал на ней узел – тот самый, наизнанку, одной рукой, Гаврилин узел, что жил теперь в его пальцах. – Северцевские этот узел знают. Так вяжет один их человек, которого они хоронят. Увидят – поймут, что ты не с улицы, что за тобой стоит кто-то, кто про их дом знает изнутри. Это откроет тебе рот прежде, чем тебе его закроют ножом.

Демьян поглядел на узелок – на грубую бечёвку с вывернутой петлёй, – спрятал за пазуху и кивнул, не спросив, откуда барин-лекарь знает воровские узлы северцевских убийц. Он давно отучился спрашивать барина о таком.

– Не спишу, – сказал Глеб. И не сказал того, что кольнуло его при этих словах отдельной холодной иглой: что он опять кладёт живого, тёплого, верного человека на кон в чужой большой игре, и что якорь, которым он держится за себя, сам собой ходит теперь в самое пекло – по его же слову.

Глава 12 Перо

Ночь, а за нею и утро прошли для Глеба в тесном, глухом бдении, какое бывает у постели того, кто ещё не умер, но уже и не с тобой. Волк не всплывал. Он лежал на подушках недвижно, на самом дне того забытья, куда унёс имя своего ходока, и только грудь его ещё подымалась – реже, площе, с долгими пустотами, в которые Глеб всякий раз вслушивался: не последняя ли. Глеб поил его боярышником с ложки, смачивал спёкшиеся губы, придерживал угасающий пульс – длил чужую ненавистную жизнь, потому что в этой жизни держалась и его собственная. Спать он не ложился третью ночь кряду. Тело давно перестало кричать и только глухо ныло всё разом, как ноет отсиженная до бесчувствия рука; серый снег в глазах сделался привычным, как копоть на стекле, сквозь которую всё же видно. За окном сменялись стражи, кричали вторые, третьи петухи в дальней слободе, светлело медленно и нехотя, как светлеет в мороз. Он ждал полудня и не знал ещё, что полдень принесёт.

Жильцов вернулся к полудню, и вернулся не один.

За ним вошёл подьячий – сухонький, чернильный человечек с переносной конторкой на ремне, из тех, что всю жизнь пишут чужую волю набело и оттого сами воли не имеют вовсе. За ними, у порога, встали двое дворовых постарше, посолиднее, при бородах и кафтанах, – не молодцы для дел, а свидетели для бумаги, те, чьё имя чего-то стоит, чтоб после было кому присягнуть. Глеб оглядел это шествие от изголовья канцлеровой постели и понял: началось. Бумажное дело, о котором ходок обмолвился утром, ждать себя не заставило.

1498
{"b":"982732","o":1}