Вопрос был прост, и под простотой его лежала яма. Глеб чуял края этой ямы кожей. Сказать «долг лекарский» – Жильцов не поверит, он в долг лекарский верит не больше, чем в честного менялу. Сказать правду – «оттого держу, что помрёт он, и я под тобой останусь без крыши» – значило показать, что понимаешь расклад слишком хорошо, а понимать так хорошо канцлерову лекарю не по чину.
– Оттого держу, что он мне велел жить, а я велел жить ему, – ответил Глеб, и это была правда, кривая, но правда. – Он моя работа, Аникей Петрович. Единственная нынче. Помрёт он под моими руками – грош мне цена как лекарю, и в этом дому, и всюду. Лекарь, у которого канцлер помер, – битый лекарь. Оттого и цепляю. За себя цепляю, не за него. Тебе ли не понять: своё берегут крепче чужого.
Одобрение – холодное, оценивающее – прошло в глубине жильцовских глаз. Он такой ответ понимал. Ответ, где человек бережёт свою шкуру, был ему внятен и оттого казался правдой.
– Своё берегут крепче, – повторил он. – Верно говоришь, лекарь. Умно. – И, помолчав, уронил, вроде бы между делом, глядя не на Глеба, а на умирающего: – Ну, цепляй. Цепляй его покрепче да подольше. Он и мне ещё нужен – живым. Есть у меня к его сиятельству дело, которое надо докончить, покуда он дышит. Бумажное дело. Не докончим при живом – после хлопот не оберёшься. Так что ты его мне подержи, лекарь. Недельку хоть. А там уж...
Он не договорил. Но Глеб, слушавший теперь всякое его слово двойным слухом, договорил за него сам, и от этого договорённого у него застыло внутри.
«Бумажное дело докончить, покуда дышит. Он не о канцлеровых заботах говорит. Кольцу нужно, чтоб под живой ещё канцлеровой рукой легли какие-то последние бумаги – передача, отказ, завещание, – чтоб после смерти всё отошло куда надо гладко, по закону, без спора. Земли. Долги. Может, и калитинская пустошь с Источником. Жильцов доводит дело своего господина до конца – обирает умирающего начисто, по всем правилам, его же рукой. И меня просит подержать волка живым не для волка – для этих бумаг. Я думал, я держу крышу над собой. А выходит, я держу перо в руке у мертвеца, чтоб ходок успел дописать им кольцу дарственную».
А в глубине, под этой ледяной мыслью, шевельнулся второй жилец. Холодный поднял голову и поглядел на гладкого Аникея Петровича Глебовыми глазами – спокойно, оценивающе, по-хозяйски, как глядит мастер на знакомую работу. И шепнул без слов, деловито, показав – не Глебу даже, а мимо, на мягкую шею управляющего под аккуратным воротником: «Тут. Под левым ухом у него жила подходит близко, я вижу отсюда. Одно движение – и у кольца не станет лица. Ты же слышал старика: убери ходока – кольцо ослепнет. Так убери. Я знаю как. Я для того и во мне».
И самое поганое было в том, что холодный говорил дело. Что он, назван, стоит на расстоянии руки – единственная шея всего невидимого кольца, тонкая, живая, достижимая. Что одно движение, которое мертвец в Глебе знал наизусть, и вправду ослепило бы врага, какого не достать иначе. Глеб стоял, держа лицо усталого лекаря, и внутри у него убийца показывал на цель и был прав, а сам он знал, что резать нельзя: зарежешь ходока – кольцо на время ослепнет, да только тебя же первым и спросят, тебя, что заперся с ним в комнате, тебя возьмут, и никакой правды ты уже не докажешь, и нить, ведущая вверх, оборвётся вместе с перерезанным горлом. Живой ходок был Глебу нужнее мёртвого. Как и живой волк. Он опять никого не мог убить из тех, кого проще всего было убить.
– Подержу, Аникей Петрович, – сказал он. – Сколько выйдет. Только и ты знай: не всё в моих руках. Сердце у него на исходе. Я тяну, но кто тянет, тот не хозяин нитке. Оборвётся – не обессудь.
– Тяни, лекарь, – Жильцов пошёл к двери, ровный, гладкий, унося с собой всё, что увидел и услышал. У порога он остановился и оглянулся, и во всегдашнем спокойном взгляде его мелькнуло на миг новое – цепкое, примеряющееся, будто он только сейчас поглядел на Глеба не как на лекаря при больном, а как на отдельную, ещё не вполне решённую задачу. – А ты переменился нынче, лекарь, – проговорил он тихо. – С ночи. Не пойму пока чем, а переменился. Устал, оно так. А всё ж не только устал. Ну да ничего. Я пойму. Я всё в конце концов понимаю. На том и стою.
Он вышел. И дверь за ним затворилась мягко, без стука.
Глеб опустился на край постели рядом со спящим волком. Руки у него дрожали уже не таясь – некому было таиться. Он держал лицо перед ходоком кольца и удержал – но ходок ушёл, унеся занозу: он учуял перемену. Не понял чем. Но учуял. И сказал прямо, не пугая, что поймёт, – а Жильцов, если сказал, что поймёт, понимал.
Часы пошли уже не те. До нынешней ночи у Глеба был срок до смерти волка. Теперь к этому сроку добавился второй, короче: срок, за который Аникей Петрович Жильцов поймёт, чем переменился канцлеров лекарь.
***
Сидеть и ждать, покуда сойдутся оба срока, Глеб не стал. Ждать – значило проиграть наверняка. Надо было опередить хоть на шаг, а для того – найти, чем взять ходока, прежде чем ходок возьмёт его. Волк сказать уже не мог. Но волк, покуда был в силе, что-то же сделал с тем, что выследил.
«Острожский год назад дознался, кто ему управляющий. Паук паука. И что же он – дознался и сел сложа руки ждать, когда его за это сведут? Не тот человек. Он всю жизнь всё держал на бумаге, на удавке, на козыре в рукаве. Дознавшись про Жильцова, он не мог не запастись против него хоть чем-то – письмом, знаком, доказательством, последней своей картой на случай, если кольцо придёт его убирать. Это у него где-то есть. И это где-то – здесь, в единственной комнате, куда он никого не пускал. Осталось сообразить, где паук прячет карту от другого паука, который сам ищет лучше всех».
Глеб оглядел спальню новыми глазами – не лекаря, а того, кто ищет спрятанное. Шкап с бумагами под замком – нет, туда Жильцов вхож, там он всё сто раз перебрал. Стол, божница без образа, половицы – всё это первым делом обшарил бы и сам ходок. Паук прятал не там, где не найдут дурни, а там, где не станет искать умный. И Глеб понял где – понял оттого, что был единственным в доме, кто это место трогал каждый день, а ходок не трогал никогда.
Постель. Сам умирающий.
Никто на свете не обыскивает беспомощного старика в его смертной постели – ни вор, ни спрятанный годами шпион; тело умирающего свято и брезгливо обходимо, к нему лезут только руки лекаря да обмывальщика. Острожский, всю жизнь всех переигрывавший, спрятал последнюю карту там, куда мог дотянуться лишь тот, кто держит его жизнь, – под собою, при себе, в постели, из которой ему уже не встать.
Глеб запер дверь снова. Прислушался – за нею было тихо, Гриша, видно, задремал на своём тюфяке внизу. За стеной глухо ворочался ночной дом, потрескивал где-то за окном сторожевой костерок серых, и в этой тишине, отгороженной от всего света, Глеб принялся, под видом перемены белья, обшаривать канцлерово ложе: перину, изголовье, тюфяк, самые швы. Руки его, привычные к телу, шли скоро и мягко, не тревожа старика. Он ничего не находил долго и уже начал думать, что ошибся, – а после пальцы его сквозь тик тюфяка, у самого изголовья, там, где годами лежала стариковская голова, нащупали под набивкой не солому, а плоское, твёрдое, зашитое отдельно.
Прежде чем взяться за находку, Глеб завёл над стариком обычную свою шумную возню, какая никого не удивит и всё покроет: растёр ему грудь камфорным спиртом – резко, звучно, с плеском, – перевернул тяжёлое одеяло, взбил подушки, застучал склянками на столе. Пусть Гриша внизу, коли не спит, слышит: лекарь хлопочет над умирающим, дело обычное, шумное. Под этот-то шум и надо было делать тихое.
Он вспорол шов ланцетом.
Внутри, в вощёной коже от сырости, лежал сложенный лист. Один. Глеб развернул его у свечи, спиной к двери, и сердце у него пошло чаще против воли.
Это было письмо. Из тех самых – без обращения, без подписи, короткое, писанное чужой твёрдой рукой. «Своё дело ты сделал. Отдыхай. О роде Калитиных более не печалься – наследник помечен, срок ему выйдет, когда дорастёт до земли. Ты своё получишь по уговору». А внизу, вместо подписи, стоял оттиск: три сомкнутых кольца и гладкий обод.