Глеб сидел и складывал.
Двенадцать лет в этом доме не было Калитина, который знал бы, что держит. Мать с отцом свели, мальчишка рос, не ведая про подпол, и всё это время крышка лежала без того, кто её держит, и сползала – медленно, на волос в год.
А после мальчишка вырос, стал в возрасте и приехал.
И крышку стронуло.
– Стало быть, я не только ключ, – сказал он вслух.
– Чего?
– Я и камень на крышке, – сказал Глеб. – Они меня двенадцать лет растили, чтоб я приехал сюда сам, ногами, в силе. Не потому, что им нужен был мальчишка. Потому, что без хозяина эту дверь не отпереть – и не запереть тоже.
Он поглядел на Таисью.
– Мне не отбиваться надо. Мне надо крышку придавить.
***
Всадника заметили в полдень.
Он шёл с юга по тракту, живой, один, и не знал ничего: ни про старицу, ни про то, что днём тут уже не тихо.
Восемь мёрзлых развернулись от избы и пошли на его тёплую кровь.
– Не выйдешь, – сказала Таисья, вцепившись Глебу в рукав. – Прохор тут. Ты уйдёшь – порог держать некому.
– Знаю.
Он рванул ставень и высадил его плечом.
От порога до тракта было шагов триста. Он поднял в себе всё, что осталось после ночи, взял огневика за глотку второй раз за сутки – и швырнул огонь не в мёрзлых, а поперёк поля.
Огненная черта легла криво, жидко, шипя по мокрому снегу, но легла.
Мёртвое шарахнулось.
– Сюда! – заорал Глеб в проём. – На огонь гони! К двери!
Всадник услышал.
Он развернул коня и погнал на огонь, и конь шёл храпя, и в двадцати шагах от крыльца мёрзлый достал его вскользь по бабке.
Конь рухнул на бок, как подрубленный: нога у него омертвела разом и подломилась.
Парня Глеб выдернул из-под седла рывком и втащил через порог, и Таисья вбила дверь по серым пальцам.
Коня они слышали ещё с полминуты.
***
Гонца звали Кузьма, и он был зоринский.
Правая рука у него была мертва до локтя – мазнуло, когда падал конь, – и Глеб глядел на неё и видел ту же беду, что у себя: не обмороженье, а отпитое. Разбираться с ней было некогда.
Двое надкушенных под одной крышей, подумал он. Оба недопиты. Жадная нынче старица, берёт кусками.
– Барин, – сказал парень, стуча зубами. – Я к вам от Ольги Никитичны. Она велела гнать без остановки.
– Говори.
– За мной по тракту идут. День, много два позади. – Кузьма сглотнул. – Серый орденский. Радим который. И при нём ещё... барин, я его видел на станции и не могу сказать какой. Гляжу и не помню лица.
Глеб выпрямился.
Он поглядел в щель ставня, где на белом стояли восемь тёмных фигур, и подумал, что за спиной у него старик, которому нельзя умереть в доме, под ногами – крышка, которую надо придавить, а с юга идёт то, ради чего его двенадцать лет растили.
Расплата за огонь пришла тут же: в глазах потемнело, он сплюнул тёмное и разжал левой рукой сведённые в горсть пальцы правой.
Огонь берёт не меньше Горы. Теми же годами.
– Ясно, – сказал он. – Стало быть, времени у нас одна ночь.
Глава 6 Крышка
Кузьма отошёл от первого страха скоро, как отходят молодые, и, покуда Глеб возился с его рукой, лежал тихо, глядя в потолок, и рассказывал отрывками, что помнил и что велено. Из зоринской дворни, из тех, кого барышня Ольга держала при себе для тихих дел; гнал от самой столицы окольными трактами, менял лошадей на купеческих дворах, где у Зориных были свои люди; последнего коня, того, что нынче съела старица, взял за два перегона и не жалел. Ольга снарядила его, как только дозналась, что Орден тронулся на север; дозналась через Северцева, а Северцев – через скрученного ходока, что доил его по ночам. Всё сходилось одно к одному, все ниточки паутины сбегались сюда, к этому дому на краю мёртвой земли.
А рука Кузьмы отходить не хотела.
Глеб размотал её всю, до плеча, и осмотрел при огне, и то, что увидел, ему не понравилось, как не нравилось всё, чего касалась старица. От середины предплечья и ниже, до самых пальцев, рука была не его – сизая, тяжёлая, мёртвая, без чувства и без крови под ногтем. Мёрзлое прихватило её на скаку одним касанием, и оно уже не отпускало: холод не отходил в тепле избы, как отходит простое обмороженье, а стоял, где встал, и медленно полз выше, к локтю, отбирая пядь за пядью.
– Ну что, барин, – сказал Кузьма, следя за его лицом. – Худо?
– Худо, – сказал Глеб. Он не умел врать над телом и не стал. – Рука пропала, Кузьма. Не обморозил ты её – её у тебя выпили, как я тебе давеча сказал. Такое не отходит. Пойдёт выше – пойдёт в тебя, и тогда конец. Резать надо. По локоть, а может, и выше.
Парень побледнел, сглотнул, но не заскулил – зоринская выучка.
– Сейчас будешь резать?
– Не сейчас, – сказал Глеб. – Сейчас недосуг, и ты слаб, не выдержишь. Перетяну туго повыше живого, чтоб не пускать мёртвое дальше, обложу холодом снаружи, замедлю. Доживём до утра – отниму. – Он затянул на предплечье Кузьмы жгут, там, где кожа была ещё тёплой, живой, и перехватил крепко, отделяя мёртвое от того, что можно спасти. – Ты, главное, доживи. И я доживу. Тогда сочтёмся: ты руку, я ногу. – Он усмехнулся невесело. – Оба нынче старице по куску оставили. Она жадная.
Кузьма поглядел на его ногу, которую Глеб волочил, и понял, и кивнул, и не сказал ничего, и Глебу это молчание было легче всяких слов.
Он перешёл к Прохору.
Старик всё спал тем тонким, гибельным сном, из которого можно было и не воротиться. Сердце под пальцами шло реже прежнего, с провалами всё длиннее; Глеб держал его слухом весь день, и весь день оно уходило, по капле, как уходило из дома тепло. Марфа не отступала от лавки, грела, поила с ложки, шептала над ним, и держался старик, может, на одном её шёпоте. Глеб постоял над ним, послушал, поправил овчину. Сделать было нечего, чего он уже не сделал. Оставалось стеречь, чтоб Прохор не отошёл внутри, за чертой, – потому что тогда всё, ради чего Глеб гнал сюда через снега, обернулось бы прахом в одну минуту.
И, стоя над умирающим стариком, слушая тиканье его сердца, Глеб додумал наконец то, что думал весь день.
– Таисья, – сказал он. – Поди сюда. Скажу, что надумал. И скажу, чего это стоит, чтоб ты знала, на что идёшь.
Она подошла, села напротив, положила руки на колени, приготовилась слушать, как слушала всё, – прямо, без охов.
– Оборонять нас можно до утра, – сказал Глеб тихо. – Может, до другого. А там кто-нибудь свалится – ты, я, Марфа, – порог останется без опоры, и всё. Или помрёт Прохор внутри. Или подойдут те, с юга, и мы окажемся меж двух огней. Ждать нам нечего. Стало быть, нынче ночью я попробую сделать то, о чём говорила Марфа. Придавить крышку. Запереть Дверь.
– Ты ж говорил – не знаешь как, – сказала Таисья.
– Не знал утром. Теперь, кажись, знаю. – Он поглядел в пол, туда, под доски, где в подполе горел осколок. – Кровь моя эту землю держит. Держала бы, кабы я тут был да не пускал силу зря. А я двенадцать лет был тут и не знал, крышка и сползла. Нынче я тут. Спущусь к камню и отдам земле свою силу – не в камень, мимо камня, вокруг, – чтоб придавила крышку назад. Как предки давили. Не отпирая Источник. Только заперев Дверь.
– А разница, – спросила Таисья, и в голосе её был холодок, – между «запереть» и «отпереть»?
– Один вершок, – сказал Глеб честно. – Одно движение той же руки. Тронь я камень, пусти в него хоть каплю – и вместо того, чтоб запереть Дверь, я отопру Источник. Тем самым, за чем идут все они – и то, что снизу, и то, что с юга. Отопру им своими руками добровольно, как они и хотят. Оттого это и опасно, Таисья. Оттого я весь день думал, а не полез сгоряча. Я иду по краю, и внизу, у камня, всё будет тянуть меня соскользнуть: и голоса мои, и то, из старицы, и сам камень. Все в одну сторону. А мне надо в другую.
Таисья молчала, глядя на него, и он видел, как она укладывает это в себя, трезво, по-своему.
– А коли соскользнёшь, – сказала она наконец. – Коли отопрёшь. Что тогда?