– Отпитая, – сказал он вслух, потому что называть вслух было легче.
Такое не лечат мазью. Такое отнимают по колено.
Он посидел ещё, считая, сколько ему это стоило: ночь, ногу и, судя по тому, как ходило под рёбрами, ещё год-другой веку.
Потом поднял голову.
Восьми мёрзлых на пустоши не было.
Их не было там, где он их оставил, и не было у воды, и Глеб, поднявшись на здоровое колено, оглядел займище и увидел их всех разом.
Они шли к дому.
Они шли не спеша, ровным своим шагом, и шли не за ним, а на свет: на тот зеленоватый свет, что сочился из-под пола избы и стал ярче с той минуты, как в дом воротился ключ.
Трое уже стояли у крыльца.
Глеб поднялся и пошёл, и на третьем шаге понял, что не поспеет.
До дома было полполя. Нога не пружинила и не держала, кость била в колено, и он волок её, как чужое полено, и всё, что он мог, – это идти и глядеть.
Дверь избы отворилась.
Таисья распахнула её, чтоб дозваться его, – он увидел, как она встала на пороге и как открылся у неё рот, – и в ту же секунду увидел, как из-за её плеча, из тепла, из горницы, шагнул наружу Прохор.
Старик шёл странно.
Он шёл прямо, слишком прямо для человека, который вторую неделю не встаёт: спина ровная, руки висят, лицо отрешённое, глаза глядят сквозь дверь и сквозь двор, и в них нет никого.
Он шёл на зов, как идут на нитке.
– Стой! – заорал Глеб, и голос сорвался. – Прохор! Стой!
Старик занёс ногу над порогом.
И переступил.
Мёрзлый, стоявший ближе всех, повернулся к нему и положил ему ладонь на грудь – не толкнул, не ударил, просто положил, как кладут руку на печь, проверяя тепло.
Прохор дёрнулся всем телом.
Таисья вылетела из дверей.
Она не кричала. Она с разбегу вбила плечо мёрзлому под руку, снизу вверх, как бьют в драке те, кто вырос в Нижнем городе и знает, что маленькому надо бить туда, где чужой вес сам себя опрокинет.
Мёрзлого снесло с крыльца.
Она успела ухватить старика за ворот и поволокла назад, за черту, упираясь пятками, и второй мёрзлый достал её по плечу мимоходом, вскользь, и она даже не охнула.
Глеб добежал.
Он не помнил, как одолел последние полполя на ноге, которая не гнулась. Он вбил первого плечом, второго свалил под колено и втолкнул обоих с крыльца вниз, в грязь, и захлопнул дверь, и Таисья с той стороны рухнула на неё спиной и задвинула засов.
В сенях было темно и пахло дымом.
Прохор лежал на полу, где его бросили, и Глеб опустился рядом на колени прежде, чем успел подумать.
Старик был холодный.
Не остывший, а холодный весь, до кости, и кожа под пальцами шла тем восковым, что Глеб знал по покойницкой, а не по живым. Пульс нашёлся на шее, слабый, частый и рваный.
– Свет, – сказал Глеб. – Марфа, свет!
Он работал минут двадцать: растирал, гнал кровь к сердцу, лил в рот тёплое по каплям, укладывал ноги выше головы. Старик задышал, потом закашлял, потом открыл глаза и не узнал никого.
К полуночи он узнал.
***
– Он выпит, – сказал Глеб.
Они сидели за столом втроём: он, Таисья и Марфа. Аглая была за два дня пути, в городе, и советоваться было не с кем.
– Как это выпит?
– Так же, как моя нога. – Глеб положил ладони на стол. – У него из груди вынули то, чем живут. Сердце у него изношено с осени, я его слушал. А нынче ему подлили ещё вот этого.
– И что?
– И то, что он может протянуть неделю, а может не дотянуть до утра.
Таисья глядела на него.
– Говори до конца, – сказала она. – Ты не то не договариваешь.
Глеб помолчал.
– Марфа, – сказал он. – Ты давеча про порог сказывала. Скажи ещё раз, только всё.
Марфа перекрестилась.
– А чего говорить-то. Черта под порогом древнее дома. Она мёртвое не пускает, покуда род на месте.
– А ежели кто помрёт в дому?
Старуха замолчала.
– Говори.
– Помрёт живой внутри, за поднятым рубежом, – сказала Марфа тихо, – так порог его и не выпустит. Ни тела, ни души. И встанет он тут же, при нас, выходцем.
В избе стало очень тихо.
Таисья медленно повернула голову к печи, где на лавке лежал Прохор.
– Стало быть, коли он тут помрёт... – сказала она.
– Стало быть, ломать его придётся мне, – сказал Глеб. – Руками.
И тогда под рёбрами шевельнулось.
Оно заговорило не спеша и без всякого зла, тем ровным цеховым голосом, каким лекарь говорит лекарю о безнадёжном:
«Так вынеси его сейчас».
Глеб не двинулся.
«Он всё одно не дотянет. Дай ему тёплого с маком, он уснёт и не проснётся, и вынеси за порог прежде, чем остынет. И ему без муки, и дом цел, и тебе не ломать ему хребет через две ночи. Это милосердие, лекарь. Ты сам такое делал, я помню».
– Ты помнишь, – сказал Глеб вслух.
«Помню».
– Оттого и молчи.
– С кем ты? – спросила Таисья.
– С постояльцем.
С лавки у печи послышался шорох.
Прохор смотрел на них.
Он лежал, укрытый по горло, маленький, с ввалившимся ртом, и глядел ясно, как не глядел третьи сутки.
– Глеб Андреич, – сказал он. – Я всё слыхал.
– Ты спал.
– Я не спал, барин. Я лежал и слушал. – Старик пошевелил пальцами поверх одеяла. – И про порог слыхал, и как ты замолчал, слыхал.
Глеб подошёл и сел рядом.
– Ты вынеси меня, – сказал Прохор. – Покуда я тёплый. Я отжил, барин, мне восьмой десяток. А дом стоит триста лет.
– Нет.
– Я не боюсь.
– Я знаю, что ты не боишься. – Глеб взял его за руку, и рука была лёгкая, как птица. – Я тебе одно скажу, Прохор Игнатьич, и после мы про это больше не говорим. Я тебя не вынесу. Ни спящего, ни какого. И маку тебе не дам.
– Так ведь встану же.
– Не встанешь, – сказал Глеб. – Ты помрёшь человеком, в постели, в тепле, и я при этом буду. А что после – это моя работа, не твоя.
Старик долго молчал.
– Ты, барин, упрямый, – сказал он наконец. – В отца.
Он закрыл глаза и задремал, и Глеб просидел рядом до света, потому что вставать было незачем.
***
Рассвет не помог.
Впервые за три месяца мёртвое не ушло за старицу с солнцем.
Они стояли у избы при ярком свете: восемь тёмных фигур на белом, ровно, не двигаясь, и снег под ними не проминался.
Таисья глядела в щель ставня и молчала.
– Марфа говорила, они дня боятся, – сказала она наконец.
– Боялись, – сказал Глеб. – Старый урядок надломился, когда я воротился. Камень внизу разгорелся на мою кровь и тянет их сильнее, чем гонит заря.
Он сидел на лавке и разматывал ногу.
Нога была плоха. Он глядел на неё лекарским глазом и ставил себе тот же диагноз, что поставил бы чужому: отпитое старицей, ткани мертвы, границы не расползаются, но и не оживут.
– Отнимать? – спросила Таисья, глядя через плечо.
– Нельзя.
– Отчего это нельзя? Ты сам говорил: гниль режут.
– Оттого, что на чём я тогда буду Дверь держать, – сказал Глеб.
Он замотал ногу и сел прямо.
– Слушай, рыжая. Мы вчера всю ночь оборонялись, и вот что я тебе скажу про оборону. Их можно ломать до весны. Они будут вставать. Их держит старица, покуда старица жива, и всё, что мы делаем у порога, – это тратим себя, а они не тратятся вовсе.
– И что тогда?
– Тогда бить надо не по ним. По корню.
***
Про корень сказала Марфа, и сказала не как знающая, а как та, кому в детстве рассказывали страшное.
– Черта-то не одно мёртвое барит, – сказала она, не отрываясь от печи. – Она, барин, крышку держит.
– Какую крышку?
– А ту самую. Под нами дверь, а на двери крышка, а черта её приваливает. Как камень крышку на колодце.
Глеб медленно отставил кружку.
– Кто её приваливает?
– Да вы же и приваливаете, – сказала Марфа. – Калитины. Испокон. Оттого и род тут сидел безвыездно триста лет, и ни один никуда не съезжал, и все дивились, что бояре, а живут в глуши. А они не землю стерегли, барин. Они крышку держали собой.
В избе стало слышно, как в подполе капает.