Они миновали окно. Вертолёт над озером сделал ещё один круг.
— Рим уцелел, — продолжил Урбан. — Я долго не мог понять, почему Рим остался, а Мадрид нет. Потом понял: Риму повезло быть нужным. Победе нужен кто-то, кто её благословит. И кто-то, кого можно поставить в зал, чтобы гости видели, над чем она одержана. Трофей бережёт тот, кто его взял. Разбитый трофей ничего не стоит.
— Осторожнее, Ваше Святейшество, — сказал Волков. — Здесь ступенька выше остальных.
— Благодарю. Я заметил её ещё на подъёме.
На второй площадке Урбан остановился и некоторое время смотрел в окно, держась свободной рукой за подоконник.
— Французскую линию мы открывали вам сами, Анатолий Дмитриевич, вы помните. У Церкви в Гвиане давно есть свои люди, Церковь вообще есть почти везде. Они рассказывают, что в ту ночь расчёт уехал с позиции примерно за час до начала, на автобусах, организованно и без спешки. А потом французские инженеры долго искали неисправность и не нашли.
Урбан отпустил подоконник и снова оперся на руку Волкова.
— Я не делаю выводов. Это одна позиция, маленькая Гвиана на краю карты. Но в моём возрасте знаешь, что такие истории редко бывают в единственном экземпляре. Если людей увезли в одном месте, значит, их увезли и в других.
Они спустились ещё на пролёт. Внизу, в вестибюле, горел приглушённый свет, и было слышно, как кто-то из охраны негромко говорит по рации.
— И ещё одна стариковская привычка, — сказал Урбан. — Я читаю некрологи. Этой зимой в вашей армии было много внезапных смертей среди офицеров, служивших за границей. Сердце, несчастный случай, машина на пустой дороге. Для мирного времени, пожалуй, многовато. В феврале я велел служить по ним панихиду. Я молюсь за всех, кто умер внезапно, Анатолий Дмитриевич. Внезапная смерть не оставляет человеку времени на покаяние, и кто-то должен помолиться вместо него.
Волков смотрел под ноги. Его лицо оставалось таким же, каким было весь вечер, спокойным и немного усталым, и рука, на которую опирался Урбан, ни разу не дрогнула.
На последней площадке Урбан остановился снова, на этот раз дольше.
— Сегодня мы записали в протокол особую категорию людей, — сказал он. — Лопес до утра будет считать, что я уступил. Конти, вероятно, тоже, хотя он слишком вежлив, чтобы мне это сказать. А я просто посмотрел на карту. На ней остался Рим и почти никого, с кем вам пришлось бы считаться. Последнее, что осталось, берегут, пока оно полезно. Я постараюсь, чтобы Церковь была полезной очень долго. — Он поднял глаза на Волкова. — И ещё я думаю, что нужное очень внимательно следит за тем, чтобы оставаться нужным. Внимательнее, чем кажется тем, кому оно нужно. Вот и всё, что я хотел сказать. Остальное — болтовня старика на лестнице.
Волков дал ему договорить и помог сойти с последней ступеньки. У дверей их ждали. Ватиканские референты сразу шагнули навстречу, но Урбан ещё несколько секунд не отпускал руку Волкова.
— Спокойной ночи, Ваше Святейшество, — сказал Волков. — Берегите себя.
— Я теперь только этим и занимаюсь.
Интерлюдия. Дороги, которые не выбирают.
Интерлюдия. Дороги, которые не выбирают.
Энцелад, океан подо льдом, глубина одиннадцать километров. Шестой год после того, что люди назвали Днём Скорби.
Совет собрался у тёплого разлома, где вода выходит из камня горячей и густой от солей. Когда-то, в дни первого прихода к Сатурну, у разлома помещалось десять старших. Теперь их было больше тридцати, но места вокруг всё равно хватало всем с избытком. Мысль проходила по коже волной цвета, и тот, кто отвечал, перекрашивал её поверх своей. Согласие было видно издали: в согласном Совете все тела светились одинаково. Иногда, чтобы усилить мысль, те, что моложе, добавляли к цвету звук.
Первым окрасился Дальний Слух, самый молодой в Совете: его приняли туда последним, уже здесь, в этом океане. Как все молодые, он подкрепил цвет коротким низким щелчком.
— На орбите третьей планеты нарушается метрика пространства. Три раза за сорок суток, каждый раз сильнее. Последнее изменение длилось четыре секунды.
— Что за искажения? — спросила Старейшая.
— Наши. Такое умеет делать только наш двигатель. Наш двигатель у людей есть только один, в оставшейся платформе. Значит, люди её вскрыли.
Совет потемнел. Это было не возмущение: на возмущение у Совета давно не оставалось лишнего света. Просто все одновременно перестали тратить его на то, что не было мыслью.
— Сколько у нас кораблей, способных добраться до третьей планеты с оружием? — спросила Старейшая, хотя ответ знала.
— Ни одного, — ответил тот, кто отвечал за корпуса. — Корпуса есть, но в них нечему работать. За долгое время покоя всё, что не было нужно, распалось. Мы не воевали давно. Учиться заново придётся с первого шага. Мы успеем, мы никуда не денемся. Но люди успеют раньше. Они учатся быстрее, потому что им некогда.
— Значит, детёныш вырос, — сказала Старейшая.
Никто не возразил, и по коже членов Совета побежали цвета согласия. Из каждой кладки выходит сто тысяч мальков, а мысль появляется у немногих, у тех, кто доживает. Остальные становятся их телом. Никто в Совете не помнил, кого и скольких съел: тогда в них ещё нечему было помнить. Память и мысль приходят позже и только к тому, в ком собралось много тел. Съеденное продолжается в съевшем. Люди съели двадцать четыре платформы, и теперь то, что было в платформах, было в людях. Впервые за всё время Совет подумал о них так, как думают о вышедшем из кладки: у этого теперь есть мысли.
— Взрослый не терпит второго взрослого в одном разломе, — сказала Старейшая. — Мы уходим.
Цвет согласия вновь побежал по телам, но на одном споткнулся. Тот, кто отвечал за спящих, светился иначе, и, не совладав с цветом, добавил звук. Звук у него вышел резким, почти визжащим.
— Их вид живёт мало. Те, кто нас победил, скоро умрут, а новые не будут знать того, что знали они. Можно переждать.
— Ты ошибаешься в весах, — ответил Дальний Слух. — Мы сами научили их продлевать жизнь. Те, кто нас победил, проживут столько, сколько захотят. Им понадобится всё больше молоди, но это их забота, не наша, хоть они и медленно плодятся.
— Тогда можно вернуться позже. Когда научимся заново.
— Позже они будут ждать нас там, куда мы придём, — сказала Старейшая. — Слух показал искажение. Сегодня оно длилось четыре секунды. Вскоре оно продлится столько, сколько нужно, чтобы пройти между звёздами. Возвращаться будет некуда. Уходить надо, пока наш путь длиннее их шага.
Куратор спящих долго молчал и наконец перекрасился в общий цвет. Совет светился ровно, и это было решением. Голосования у них никогда не было. Голосование придумали виды, у которых одно тело не видит, что чувствует другое.
Дальше заговорили о том, что умели делать хорошо, о расчётах. Базу поднимут из океана в три приёма, чтобы лёд над ней не лопнул раньше времени. Ковчеги примут всех спящих, а бодрствующих усыпят, как обычно. Следующая перспективная система — у звезды, вокруг которой ходит мир с тёплым океаном и без хозяев. Дорога будет долгой, но ковчеги для того и строились, чтобы лететь долго. Старейшая слушала, не вмешиваясь, и думала о другом.
Она думала о мёртвой платформе на высокой орбите над третьей планетой. Связь с ней оборвалась в тот же день, что и с остальными, и дотянуться до неё Совет уже не мог ничем. Тогда это никого не встревожило. Люди не умели строить такое и не умели такое понимать, а то, что нельзя понять, нельзя и украсть. Платформы закладывали, ещё когда покидали Родину, и строители не предусмотрели, что платформа может пережить связь с теми, кто её послал. Им такое не могло прийти в голову: никто из них ни разу не допускал, что их можно победить.
Когда расчёты закончились и Совет начал гаснуть, Старейшая ещё долго не меняла цвета. Она думала о тех, кто рожает по одному. Из всех видов, которые Совет встречал у прежних звёзд, этот был худшим — самым злобным и самым непредсказуемым. Они не ели свою молодь, и вначале Совету это показалось признаком слабости. Потом Совет прочитал их историю и не нашёл в ней ни одного спокойного места. Они убивали самих же себя всю свою историю, от первых палок и до оружия синтеза, и не съедали убитых. Смерть у них ничего не продолжала. Совету это было непонятно и потому удобно: вид, который режет сам себя, легко разделить и легко пасти. Достаточно выбрать одних и дать им власть над остальными. Так и сделали, и пятнадцать их лет это работало.