Папа закашлялся, и всем вдруг стало видно, что он очень стар.
— Но попытка присвоить земному горнее, попытка дать грешному человечеству ложную надежду на ложную вечность[44] ценой чужой, невинной души — вот это то, против чего мы стояли, стоим и будем стоять, покуда существует Церковь. Не потому, что боимся смерти меньше вас. А потому, что знаем ей цену лучше вас.
Повисла напряжённая пауза. Волков дождался, пока она исчерпает себя, и заговорил ровным тоном — без пренебрежения к сказанному Урбаном, но и без намерения задерживаться на нём дольше необходимого.
— Значит, — сказал он, — по этому пункту у нас консенсус. Лечение — да, произвольное продление свыше положенного предела за чужой счёт — нет. Записываем и идём дальше.
Конти поднял голову — до этого он молча слушал, сцепив пальцы перед собой, — и впервые за вечер заговорил, очень спокойно, хотя речь шла о том, ради чего их всех свезли сюда на бронированных машинах под прикрытием вертолётов.
— Но ведь капсулы вышли из строя, господин Президент. Все. Одномоментно, по всему миру. Мне докладывали — они просто не отвечают, ни одна, ни в одной стране. О каком продлении предела вообще может идти речь, если инструмента для этого физически больше не существует?
— Существует, — сказал Морозов, не дожидаясь, пока к нему обратятся напрямую. — Именно поэтому мы вас всех сюда и собрали, кардинал Конти, а не разослали письма. Если коротко: коды авторизации на все капсулы приходили с платформ раз в квартал. Платформ больше нет — рассчитывать было не на что. Полгода назад мы получили мёртвое оборудование по всему земному шару, и я лично докладывал президенту именно это. Три месяца назад математики нашли способ генерировать эти коды самостоятельно, без платформ и без чьего-либо разрешения. Мы эти три месяца проверяли и тестировали. Капсулы снова функционируют. Все.
Он закрыл папку, давая понять, что подробности — из области, которую здесь никто не поймёт и не должен пытаться.
За римским краем стола на мгновение стало очень тихо. Лопес медленно откинулся на спинку кресла с видом человека, только что осознавшего, что весь предыдущий разговор о принципах был разговором о будущем, а не о прошлом. Конти быстро перекрестился — уже не машинально, как у дверцы автомобиля. Урбан не пошевелился, только на секунду прикрыл глаза, и всем стало ясно: он уже знал, зачем на самом деле его сюда позвали, и знал это раньше, чем начал говорить о Писании.
Цветков снял очки, как снимал их всегда, прежде чем сказать что-то важное, и повернулся к ватиканской стороне стола.
— Если мы все в этом сходимся, — сказал он, — что продление жизни сверх естественного предела в сто двадцать пять лет является одновременно грехом и морально недопустимой практикой, — а мы, кажется, только что это установили единогласно, — предлагаю сразу очертить юридическую сторону вопроса. Меру наказания. Потому что знание такого рода долго закрытым не остаётся, Ваше Святейшество, оно никогда не остаётся закрытым, а значит, чёрный рынок детей под продление жизни появится практически сразу, как только за пределами этой комнаты поймут, что капсулы снова работают. И если мы не подготовим ответ заранее, реагировать придётся уже по факту, а это совсем другая скорость и совсем другое качество решений.
Конти заговорил быстро, почти без пауз, — редкий тон для человека, обычно взвешивающего каждое слово, — торопясь сказать это прежде, чем успеет усомниться сам.
— Самый простой способ, — сказал он, — смертная казнь. Через повешение, публично, для обеих сторон сделки — и для покупателя, и для продавца. Никаких смягчающих обстоятельств, никакой разницы между родителем и посредником, который наживается на чужой жизни. Кто торгует ребёнком ради чужой молодости, не заслуживает снисхождения, независимо от того, что именно его к этому подтолкнуло.
— Дополню, — тут же вставил Лопес, и в его голосе впервые за вечер не было прежней осторожности: на территории карательных мер он, похоже, чувствовал себя увереннее, чем на территории богословия. — Для всех, кто участвовал в цепочке. Не только тех, кто покупает ребёнка, и тех, кто его продаёт. Курьеры. Посредники. Даже бухгалтер, проводивший платёж, — тоже. Особенно бухгалтер: он точно знает, что происходит.
Цветков кивнул, фиксируя пункт для протокола, и добавил:
— И, полагаю, имеет смысл сразу развернуть анонимную линию — по всему миру, через ваши институты, раз уж у вас лучшая инфраструктура доверия в этом вопросе. Чтобы те, кого заставляют участвовать против воли — а такие всегда найдутся, — могли сообщить, не опасаясь, что донос обернётся против них самих.
За столом повисло деловое, почти удовлетворённое молчание, с каким принимают разумный пункт повестки. Морозов, не поднимая головы от планшета, произнёс тоном человека, уточняющего техническую деталь:
— Один момент, для полноты картины. Всё это прекрасно сработает против рядового чиновника или там бизнесмена. Но люди, у которых есть настоящие деньги и власть, найдут способ обойти любую меру наказания. Господин Лафайетт, господин младший Ротшильд, вы, я. — Он повертел ручку в пальцах.
— Чёрный рынок появится в любом случае, просто станет на порядок дороже и на порядок незаметнее. Мы не устраним сам спрос, мы устраним только тех участников, кому нечем от нас откупиться.
— Разумное замечание, Артём Вадимович, — сказал Цветков. — Тогда давайте запишем это в протокол сами, пока за нас этого не сделал чёрный рынок. Особая категория. Исключения по совместному решению Святого Престола и Конфедерации, каждый случай отдельно и под надзором Церкви. Пусть лучше мы будем знать поимённо каждого, кто обходит закон, чем гадать.
Лопес открыл было рот, но Урбан чуть поднял ладонь над столом, и кардинал промолчал.
— Записывайте, — сказал Урбан.
Морозов кивнул сам себе и сделал пометку — не в планшете, а в памяти. Совещание продолжилось своим чередом.
* * *
Совещание закончилось в начале двенадцатого. Цветков пообещал разослать протокол к утру, и все сделали вид, что поверили, хотя каждый за столом знал, что окончательный текст будут согласовывать ещё неделю. Конти и Лопес ушли первыми. Следом вышел Цветков, за ним Морозов, который уже на пороге начал ему что-то объяснять, придерживая папку обеими руками. Урбан не торопился вставать. Волков тоже.
Когда шаги внизу стихли, Урбан поднялся, опираясь ладонью о край стола, и посмотрел на дверь.
— Проводите старика, господин Президент. Мои референты ждут внизу, а спускаться по лестнице, как известно, труднее, чем подниматься.
Волков молча подал ему руку. Лестница была та же: светлый камень и тёмные дубовые перила, отполированные ладонями до масляного блеска. На каждой площадке было окно на озеро. Ночью набережная лежала цепочкой огней, а над водой медленно шёл по кругу вертолёт, и его огонь отражался в чёрной воде длинной дрожащей полосой. Урбан спускался тяжело, ставя на ступеньку сначала одну ногу, потом другую, и всякий раз чуть сильнее опирался на руку Волкова.
— Знаете, чем я занимаюсь по вечерам, когда в Апостольском дворце все расходятся? — сказал он на первой площадке. — Смотрю на карты. Старики любят карты, Анатолий Дмитриевич. На них всё уже случилось, и ничего не нужно решать. У меня в кабинете висит одна, её сделали для меня в ноябре. Карта Дня Скорби. Чёрные круги там, где раньше были города.
Волков перенёс вес на следующую ступеньку и ничего не ответил.
— Я изучил её подробнее, чем подобает человеку моего сана. И больше всего меня в ней поражает, как бережно воевала Конфедерация. Над вашей страной платформы проходили чаще, чем над любой другой. Вы потеряли Екатеринбург, север и Приморье, и я молился за спасение душ сгинувших там. Но вы остались государством. — Урбан помолчал, переводя дыхание. — А мир за ту же ночь потерял Лондон и Париж, потерял Токио. Потерял всех, кто мог бы с вами спорить. Это, конечно, совпадение. На картах вообще много совпадений, если смотреть на них достаточно долго.