Молодой Стужин пошевелился.
– А дед?
– Что дед?
– Дед мне ноги переломает.
– Дед тебе переломает, а барин повесит, – сказала Таисья. – Ты сядь и подумай теперь по-настоящему, а не как в феврале, когда ты полез поперёд времени и чуть всё не сронил. Кто нынче встанет – тот идёт до конца. Кто не встанет – тот молчит до конца. Третьего нету.
Все посидели.
– Я иду, – сказал Кузьма.
– Ты однорукий.
– Я однорукий, а вожжи держу и в седле сижу. – Кузьма подобрал под себя ноги. – Я, Таисья Демьяновна, вас шестерых через шесть застав вёз. Мне нынче сидеть при бабах?
– Я тебе не Демьяновна.
– А я не знаю, чья ты, и спрашивать не стану.
Игнат сидел у стены, обхватив колени.
– Я вот чего не пойму, – сказал он тихо. – Барин ведь верно посчитал. Я слушал. Всё верно.
– Верно, – сказала Таисья.
– Так мы против верного идём?
– Мы против верного идём, – сказала Таисья.
– А ежели он прав, и после нас всех тут положат?
– Тогда нас положат.
Игнат помолчал.
– А ежели он прав, и Устинья не пойдёт?
– Тогда я её понесу, – сказала Таисья. – Я её нести не смогу, она меня выше. Тогда я встану перед ней и скажу: твоё дитё помрёт через неделю от уха, и барин это сказал, а барин в этом деле не врёт. И пусть она после сама считает.
Кузьма кашлянул.
– Ты про ухо не выдумала?
– Барин сказал слово в слово, при всех, за столом, – сказала Таисья. – Проколоть, выпустить и промывать. Четверть часа работы.
– Так его самого туда и надо.
– Его туда не свезёшь, – сказала Таисья. – Он к своему погребу прибит.
– А кто ей проколет?
Таисья долго молчала.
– Я, – сказала она.
– Ты держала.
– Я держала. И я глядела. Три раза глядела, и в последний раз он мне велел светить в самое ухо и говорил вслух, что делает, потому что я спросила. – Она разжала и сжала кулак. – Барин говорит: рука, огонь и тонкое. Рука у меня есть. Огонь будет. Тонкое я у Аглаи возьму.
– Аглая тебе не даст.
– Аглая мне уже дала, – сказала Таисья.
В темноте кто-то присвистнул.
– Она знает?
– Она мне дала иглу, ложку и корпии, ни о чём не спросив, – сказала Таисья. – А после сказала: «Ноги-то у тебя обмотаны, ты далеко не уйдёшь». И ушла.
***
Стужин стоял у конюшни, когда они выводили лошадей.
Он стоял в темноте, в тулупе внакидку, и держал в руке фонарь, не зажигая.
Таисья остановилась.
Молодой замер за её спиной.
– Дед...
– Молчи, – сказал Стужин.
Он подошёл, поглядел на них четверых, на лошадей, на мешки.
– Верёвку взяли?
Все молчали.
– Верёвку, – повторил Стужин. – Аркан, десять сажен. Столб плечом – это она тебе, рыжая, ночью хорошо придумалось, а по мокрому ты в него упрёшься и уедешь ногами. Верёвкой с седла, вдвоём, и он ляжет, и тихо ляжет.
Он бросил под ноги свёрнутый аркан.
– Кто из вас поедет впереди?
– Я, – сказал Кузьма.
– Ты поедешь третьим, у тебя одна рука и повод. Впереди пойдёт Ефимка, он тутошний. – Стужин повернулся к молодому. – А ты, дурак, пойдёшь замыкающим и всю дорогу будешь глядеть назад, и это всё, что ты будешь делать. Понял?
– Понял.
– Не понял. – Стужин взял его за отворот и притянул. – Назад глядеть – это не когда страшно. Это всякую четверть часа, считая. Собьёшься – домой не приедешь.
Он отпустил.
– Ростислав Кузьмич, – сказала Таисья. – Ты нас не остановишь?
– Не остановлю.
– Отчего?
Стужин поглядел на неё сверху.
– Оттого, что боярич меня спросил про размен, и я ему ответил, что размен дурной, – сказал он. – Я и нынче так думаю. Я, девка, всю жизнь так думал, и оттого у меня брата в яме кинули, а я стоял и считал, что нас мало.
Он поднял фонарь и не зажёг.
– Он тебя после спросит, – сказала Таисья.
– Спросит.
– И что ты скажешь?
– Правду скажу, – сказал Стужин. – Что видел, как вы уходили, и не остановил, и дал верёвку. Пусть вешает.
Он отошёл в темноту.
– Ворота сами отопрёте, – сказал он оттуда. – Я к ним не пойду. Мне ещё до утра совесть уговаривать.
***
Ворота отпирал Игнат, потому что у него были самые тихие руки.
Он взялся за засов и потянул.
Полоса пошла мягко и без звука.
Кузнец выправил её третьего дня, как барин велел, и посадил на сало, и с той поры засов ходил как по маслу и не будил никого.
Игнат постоял, держа ладонь на створе.
– Ну? – шепнула Таисья.
– Ничего, – сказал Игнат. – Я думал, скрипнет.
Они вывели лошадей в поводу и притворили за собой.
Глава 4 Верёвка
Захар пересчитал людей на разводе и пересчитал второй раз.
– Барин.
– Считай третий, – сказал Глеб.
– Я третий уже.
– Сколько?
– Пятерых нету, – сказал Захар. – Рыжей нету. Игната нету. Однорукого нету. Ефимки нету. И молодого Стужина нету.
Глеб стоял на крыльце и глядел на двор.
Двор стоял как всегда: дым от поварни, куры, стук из плотницкой. Дмитрий тесал притолоку и не поднимал головы.
– Лошади?
– Четыре. И седло Кузьмино.
– Когда?
– Ночью. – Захар мял шапку. – Барин, я на воротах ставил двоих, я их спрашивал. Они говорят: не отпирали. Спали, вишь, оба.
– Не спали они. – Глеб сошёл со ступеней. – Стужин где?
– У конюшни.
Стужин стоял у конюшни и не делал вида, что занят.
Он стоял лицом к крыльцу и ждал, и, когда Глеб подошёл, вытянулся, как вытягиваются перед тем, кому докладывают дурное.
– Говори, – сказал Глеб.
– Ушли в ночь, в третьем часу, впятером, – сказал Стужин. – Я их видел. Я их не остановил. Я дал им аркан, десять сажен, и расставил порядок движения: Ефимка головным, рыжая вторая, однорукий третьим, водонос при заводных, мой замыкающим.
– Твой?
– Мой, – сказал Стужин. – Гришка.
Глеб помолчал.
– Дальше.
– Дальше нечего. Я сказал им, что размен дурной, как и тебе сказал. Они пошли. Я сел на чурбак и просидел до света. – Он поглядел Глебу в лицо. – Вешай, боярич. Я в своём праве не был.
Глеб не ответил.
Он стоял и считал, и считал быстро, потому что считалось само.
Двор был на двадцать два мужика, годных стоять. Из двадцати двух ушли трое годных, потому что рыжая и однорукий в счёт стены не шли. Оставалось девятнадцать. Ворота держат четверо, гребень двое, гать двое посменно – это восемь в наряде и одиннадцать на отдых и работу. Если придут на двенадцатый день, как обещал Стужин, то держать придётся девятнадцатью вместо двадцати двух, а это на одну смену меньше и на четыре часа сна меньше каждому.
Дальше: Игнат ушёл. Игнат носил ордену ложь. Ложь про Сухово вскрылась четыре дня назад или вскроется завтра, и когда за Игнатом придут, а его не будет на дворе, орден решит, что Игната предупредили. И тогда с Дмитрия спросят вдвое.
Дальше: Кузьма ушёл. Кузьма единственный на дворе умеет заполнять подорожную рукой, которую Никодим признал годной. Восемь бланков остались, а рука уехала.
Дальше: рыжая ушла. Рыжая ходит по дорогам лучше всех, кого он знает, и это значит, что если её возьмут, то возьмут не по глупости, а по невезению, и, стало быть, шансы у них не худые.
Он додумал до конца и остановился.
Потом он остановился ещё раз, уже нарочно, и поглядел на то, что додумал.
Пять человек ушли ночью против его слова на дело, с которого могут не вернуться, и первое, что он сделал, – пересчитал наряд на воротах.
Не второе. Не третье.
Первое.
– Боярич, – сказал Стужин.
– Погоди.
Глеб стоял и ждал.
Он ждал того, что должно было прийти следом: злости, страха за рыжую, обиды, хоть чего-нибудь. Он честно отвёл на это время, как отводят время больному, которого просят пошевелить пальцами.
Ничего не пришло.
Пришло только уточнение: если брать двор ночью, то щель у бани надо закладывать нынче же, потому что теперь некому стоять у бани.