– Устье, – сказал он. – Плотников сын. Пять дней туда рекой не пройдёшь, значит шесть кругом, и это в другую сторону. От Гарей до Устья ещё неделя. Двумя ногами не разорваться: либо туда, либо туда, а всей дороги выходит недели три и людей семеро с лошадьми.
– Барин, – сказал Захар. – А ежели порознь? Четверо в Гари, трое на Устье.
– Тогда двор остаётся на восьмерых мужиков и старого Стужина, – сказал Глеб. – Стужин, скажи ему.
Стужин почесал загривок.
– Скажу. Гать подсохнет через полторы недели, а как подсохнет – большак станет твёрдый. Я бы на их месте пришёл на двенадцатый день. – Он поглядел на Захара. – Ты, Захарка, посчитай сам: я тебе двор без семерых удержу ровно столько, сколько они будут ломать ворота. Раз ткнут – и внутри.
В горнице стало тихо.
– Теперь третье, – сказал Глеб. – Человек венца в Гарях.
– При чём тут он? – сказал Захар. – Мы его хоть свяжем, хоть в погреб.
– При том, что он не сторож, – сказал Глеб. – Он кнопка. Он сидит там не бабу стеречь, а ждать от меня слова. И покуда он там сидит и ждёт, венец думает, что я ещё торгуюсь. – Глеб положил палец на стол. – А в ту ночь, как мы у него из-под носа сведём двор, он поймёт, что я не торгуюсь. И это не он поймёт, это они поймут.
– И что? – сказала Таисья.
– И то, что нынче они меня уговаривают, а с той ночи станут ломать, – сказал Глеб. – Гладкий на крыльце сказал прямо: мы не устаём. Покуда я вежливо отказываю – они ждут. Как только я ударю рукой – они перестанут ждать.
Аглая подняла глаз.
– А ты уже ударил, боярчик, – сказала она. – Двадцать списков.
– Списки – бумага. Бумагу они переживут, они бумагой сами живут. – Глеб не повысил голоса. – А двор в Гарях – это рука.
Он помолчал.
– Теперь складываю, – сказал он. – Кладу в одну сторону: двое детей, из них одно в шести днях, другое в двенадцати, и оба у нас не спросят, хотим мы их брать или нет. Кладу в другую: семь человек на три недели дороги, двор без людей за неделю до того, как встанет большак, баба, которая с нами не пойдёт, и ночь, после которой венец перестанет ждать.
Он поглядел вдоль стола.
– Дурной размен, – сказал он.
Стужин кивнул.
– Дурной, – сказал он. – Я тебе то же самое скажу, боярич, и мне за это стыдно не будет, потому что я это уже сорок лет говорю.
– Аглая?
Аглая сидела, сложив руки.
– А чего ты меня спрашиваешь, – сказала она. – Ты уже сложил.
– Я спрашиваю.
– Ну спрашивай. – Она поглядела на него единственным глазом. – Счёт твой сходится. Я в нём дыры не нашла, а искала, покуда ты говорил, и я, боярчик, искать умею.
– Значит, всё.
– Не всё, – сказала Аглая. – Я тебе одно место укажу, и ты его сам гляди. Ты ноне посчитал сперва Гари, потом Устье, потом гладкого, потом сложил. А в декабре ты бы считал наоборот.
– Как наоборот?
– Ты бы начал с дитяти и стал искать, как его вынуть, – сказала Аглая. – И считал бы трое суток, и не спал, и всех бы тут извёл, и, может, ничего бы не выискал. И вышло бы то же самое. Только шло бы оно с другого конца.
– Итог тот же.
– Итог тот же, – согласилась она. – А ты не тот.
Глеб выдержал её взгляд.
– Я слышу, – сказал он. – Я и вчера слышал, и позавчера. Ты мне про это говоришь пятый день. Скажи мне заодно, что я нынче должен сделать, кроме как перестать быть собой обратно.
Аглая не ответила.
– Тогда решаю, – сказал Глеб. – В Гари не идём. На Устье не идём. Двор держим и ждём двенадцатого дня.
Он встал.
– Захар, с завтрашнего утра людей на воротах вдвое. Стужин, где скажешь копать, там и копаем. Таисья, ты трое суток сидишь и лечишь ноги. Артём, к Печатнику.
– Барин, – сказал Захар. – А Игнату кто скажет?
– Я, – сказал Глеб.
***
Дмитрия он позвал первым, как обещал.
Позвал не на задворки, а в горницу, и посадил за стол, и налил ему сам.
– Твой на Устье, – сказал Глеб. – Мельница. Русый, худой, молчит, на левой руке нет мизинца.
Дмитрий поставил кружку.
– Мизинца нет, – сказал он. – Это правда мой.
– Значит, твой.
– Он мне тогда орал, – сказал плотник. – Я ему тесло дал по глупости, а он мал был. Я ему после палец в тряпку и в город бегом, а по дороге всё думал, как бабе скажу.
Он подержал кружку и не выпил.
– Ты не пойдёшь, – сказал он.
– Не пойду.
– Ни в Гари, ни на Устье.
– Ни туда, ни туда.
Дмитрий кивнул.
– Ты мне счёт скажешь?
– Скажу, – сказал Глеб и сказал.
Он говорил ровно и всё назвал: три недели дороги, семерых, двенадцатый день, воду на гати, бабу, которая не пойдёт, и кнопку в Гарях.
Дмитрий слушал, глядя в стол.
– Всё верно, – сказал он, когда Глеб кончил.
– Верно.
– Я и сам так посчитал, – сказал плотник. – Я две ночи считал и вышло то же. Я только надеялся, что у тебя выйдет иначе, потому что ты боярин и у тебя людей больше.
– У меня людей меньше, чем у тебя надежды.
Дмитрий поднял наконец кружку и выпил до дна.
– Спасибо, что сам, – сказал он.
– Я обещал.
– Ты много чего не обещал, а это обещал и сделал. – Он поставил кружку донцем в лужицу и повернул её. – Барин, я тебя об одном спрошу и после уйду.
– Спрашивай.
– Ты, когда считал, – сказал Дмитрий, – ты моего Ваньку в какое место счёта поставил?
Глеб помолчал.
– В левое, – сказал он. – Вместе с девкой.
– Просто «дитё»?
– Двое детей.
– Ага, – сказал плотник. – Двое детей.
Он встал.
– Ты не серчай, барин. Я к тебе без злобы. Я на тебя работал и дальше буду, покуда меня не возьмут, и притолоку я тебе к завтрему кончу. – Он пошёл к двери. – Только ты вот что запомни, коли доживёшь до своих. Дитё в счёте – это не дитё. Это щепка на столе.
Он вышел.
Под рёбрами шевельнулось.
«Он неправ. Щепка на столе – это и есть дитё, взятое честно. Прочие считают тайком и врут себе, что не считали».
– Знаю, – сказал Глеб.
Он сидел один в горнице, глядел на две щепки на столе и ждал, когда его от этого разговора догонит.
Не догнало.
***
Игнату он сказал у колодца, где тот стоял с пустыми вёдрами и не набирал.
– Твоя баба тебя не винит, – сказал Глеб. – Она велела передать, что жива и что не серчает.
– Спасибо, барин.
– Дочь больна. Ухо. Опасно, но не насмерть покуда.
– Спасибо, барин.
– В Гари я не пойду.
Игнат кивнул, как кивают на слова про погоду.
– Я знаю, – сказал он.
– Откуда?
– А я, барин, весь вечер у горницы дрова складывал, – сказал Игнат. – Слышно.
Он взялся за верёвку и стал опускать бадью.
– Ты меня не жалей, – сказал он. – Я, как тебе понёс ту весть, я уже всё за них и за себя отжалел. Мне теперь легче, чем тебе, ей-богу.
– Отчего мне тяжело?
Игнат вытянул бадью и посмотрел на него через колодезный сруб.
– А тебе не тяжело, – сказал он. – Я неверно сказал. Я хотел сказать: мне легче, чем тебе будет.
***
Ночью, во втором часу, в дальней избе не спали шестеро.
Сидели в темноте, у остывающей печи: Таисья с обмотанными ступнями, Игнат, Дмитрий, Кузьма, и двое стужинских – Прохоров сосед по слободе и молодой Стужин, тот, что зимой сунулся рано.
Говорила Таисья.
– Четверо, – сказала она. – Больше не надо, больше – шуму. Я на воротцах, Игнат при лошадях, Кузьма и Ефимка на дворе.
– Я иду, – сказал Дмитрий.
– Ты не идёшь.
– Мой сын...
– Твой сын на Устье, а мы идём в Гари, – сказала Таисья. – Ты нам там на что? Ты плотник, ты по грязи ходишь как медведь и языка не удержишь. Ты останешься и станешь тесать притолоку, чтоб на дворе видели, что всё по-старому.
Дмитрий засопел в темноте.
– А после Гарей на Устье, – сказал он.
– После Гарей поглядим.
– Ты мне не «поглядим»...
– Дмитрий. – Таисья наклонилась. – Я тебе нынче не «поглядим» говорю. Я тебе говорю: сперва одно, после другое. Мы вчетвером и на одно-то едва. Начнёшь тянуть в две стороны – останешься без обоих.