Глеб мог соврать. Врать он за эту весну выучился так, что и сам иной раз не слышал шва.
– За себя, – сказал он. – Там моя.
– Ну и ладно, – сказал Игнат. – Ну и слава богу. За дело я бы не понёс.
Он вышел.
Дмитрий пришёл через час, уже в темноте, и стал в дверях.
– Понесу, – сказал он.
– Дмитрий...
– Не надо, барин. Я не за твою рыжую и не за твоё дело. – Плотник глядел мимо. – Я так рассудил: коли я не понесу, они четверых убьют нынче, верно. А коли понесу, у моего мальца будет ещё дней десять, покуда там разберутся. Десять дней, барин. Может, ты за десять дней чего и сделаешь. Ты вон, говорят, много чего успеваешь.
Он повернулся уходить.
– Я тебе не обещаю, – сказал Глеб ему в спину.
– А ты и не обещай, – сказал Дмитрий. – Ты уж лучше просто сделай.
***
Весть ушла на другое утро.
Игнат снёс её при воде и дровах, для тех ушей, которые слушают на дворе; Дмитрий вырезал её по воску и обронил в короб проезжему коробейнику, третьему за весну.
Обе говорили одно: перевозка свернула низом, на Сухово, потому что на гати её ждут.
Глеб сам продиктовал обоим и после сидел, глядя в стену, и считал, на который день у них там сойдётся.
Выходило, что на второй.
Стало быть, к вечеру третьего дня девятерых снимут с гати и погонят на Сухово, а на четвёртый там разберутся, что их водили, и с этого часа побегут часы у двух мужиков и двух детей.
Потом он позвал Артёма.
– Садись. Мне надо знать про подворье всё, что ты помнишь, и не про заставы. Где у них держат тех, кем берут людей.
Мальчишка сел и посидел, соображая.
– Не на подворье, барин, – сказал он. – На подворье их не держат, это все знают. Их раздают.
– Как это раздают?
– По дворам. – Артём поглядел на него. – Бабу с дитём отдают в услужение кому-нибудь из своих же, из мирских, кто ордену обязан. Кормится она у него, работает, а хозяин раз в месяц ездит и говорит, что жива. Оно им дешевле: и кормить не надо, и сторожить, и в бумагах она не значится вовсе. Их и не ищет никто, барин, они ж не в яме сидят, они щи варят.
Глеб медленно выпрямился.
– Стало быть, они не под замком.
– Не под замком. Куда ей бежать с дитём? Убежит – ей же и скажут: а мужик твой где, и что с ним станет.
– А хозяин у них кто? По уезду таких дворов много?
– Дворов много, а хозяев мало, – сказал Артём. – Приказный наш ими и распоряжается, у него на то список. Я тот список раза три в руках держал, когда бумаги носил.
В горнице стало очень тихо.
– Ты его читал? – спросил Глеб.
– Я, барин, читаю худо. – Артём порозовел. – По складам. Но я его переписывал начисто, два раза. Приказный меня для того и держал: у меня рука мелкая и я не пью.
Глеб посидел, глядя на него.
– Артём, – сказал он. – Ты можешь вспомнить, что там стояло?
– Не всё. Дворов двадцать, а я помню, может, половину. – Мальчишка зашевелил губами. – Мельница на Устье. Два двора в северном городе, у Кожевенной. Постоялый в Гарях. Кузнец за Никольским, у него дед орденский был. Ещё вдовий двор на Сухове, я его помню, потому что писал два раза и оба раза сажал кляксу...
– Стой, – сказал Глеб.
Он сидел, положив руки на стол, и глядел мимо мальчишки.
Из пяти названных четыре стояли там, куда ему было не дотянуться: в городе, на Устье, за Никольским. А один стоял в Гарях.
В тех самых Гарях, где нынче сидел при кабаке человек венца и ждал от него одного слова.
Это было не везение. Это было пересечение: венец держал в одном месте и свою кнопку, и свой рычаг, потому что кабак на большаке – место, где сидит их человек, а при таком человеке удобно держать и чужую бабу с дитём: и на глазах, и кормить не надо, и в бумагах не значится.
– Артём, – сказал Глеб. – Чей двор в Гарях? Кабатчика?
– Кабатчикова брата, барин. Он при кабаке живёт.
– А баба при нём чья?
– Того не знаю. В списке имён нет, в списке одни дворы.
– Захар! – позвал Глеб, и голос у него сел. – Доску неси. И уголь.
Он вышел на крыльцо и постоял, дыша.
За тем, что он сделал, ему было не стыдно и не страшно. Это было хуже: ему было спокойно.
Он разобрал это чувство, как разбирал всё, и нашёл, что оно правильное: решение верное, счёт сходится, иначе было нельзя. И тогда он поискал внутри то, что должно было заскулить и не заскулило, и не нашёл.
Под рёбрами было тихо и одобрительно.
– Ну и что ты молчишь, – сказал Глеб вслух. – Скажи уже.
«Скажу, – отозвался холодный. – В следующий раз тебе не понадобится их спрашивать. Ты просто скажешь, и они понесут, и это будет вернее: ты нынче два часа потратил на то, чтоб они выбрали то, что ты и так решил. И, знаешь, они будут тебе за это благодарны не меньше».
Крышка дёрнула в этот раз не ночью.
Она дёрнула среди белого дня, когда он стоял на крыльце, и дёрнула так, что он ухватился за перила и сел, и в глазах у него потемнело, и мёртвая нога заныла тем ноющим звоном, который прежде приходил только после полуночи.
До подводы оставалось три дня.
Глава 24 Ведро над колодцем
На четвёртый день Глеб не смог выйти на крыльцо.
Он проснулся оттого, что его трясли за плечо, и не сразу понял, что лежит на полу в горнице у самого творила. Значит, ночью он всё-таки спустился, и додержал, и вылез, и до лавки не дошёл.
Над ним стояла Аглая со свечой.
– Встать можешь?
– Могу.
Он не смог.
Она позвала Захара, и они вдвоём подняли его и посадили на лавку, и Глеб сидел, упираясь ладонями в колени, и ждал, покуда в глазах перестанет плыть.
– Который час?
– Восьмой.
Восьмой. Стало быть, четвёртый день начался три часа назад, и, если верховой не соврал и гать держала, подвода нынче должна выйти к займищу.
– Аглая, – сказал он. – Мне надо стоять. Хоть час.
– Тебе надо лежать неделю.
– Мне надо стоять час, кривая. Дай мне что-нибудь.
Она поглядела на него единственным глазом и ушла в сени, и вернулась с кружкой, и в кружке было тёмное и горькое.
– Пей. И запомни: оно тебя не подымет. Оно только не даст тебе упасть, покуда действует. А как отпустит, ты сляжешь вдвое.
– Знаю.
– Ни черта ты не знаешь, ты его сроду не пил. – Она подала кружку. – Мужики на рубеже этим себя гоняли, когда надо было доползти до своих. Доползали. А после половина не вставала.
Он выпил.
Через четверть часа он вышел на крыльцо сам, без Захара, и стоял, держась за перила, и в голове у него было пусто и звонко, как в порожней бочке.
Займище лежало серое, парное, в мочажинах после дождей. Над старицей стоял туман.
Ждать пришлось до полудня.
***
Подвода вышла из-за ольшаника не с юга и не с большака, а от гати, вкось через займище, и шла медленно, потому что колёса резали по ступицу.
Впереди, шагах в тридцати, шла баба в мужском полушубке, с палкой в руке, и палкой этой пробовала дорогу.
Глеб стоял на крыльце и глядел, как она идёт.
Она подняла голову ещё от ольшаника и увидела его, и остановилась на полшага, и после пошла дальше, и палкой пробовать не перестала.
Уже у самых ворот, шагов за двадцать, она вдруг заорала на возчика:
– Левее бери! Левее, тебе говорят, там мочажина, увязнешь по ось!
И только после этого посмотрела на Глеба второй раз.
Ворота отворили. Подвода вползла во двор, и мерин встал, тяжело поводя боками, и с колёс поплыла на утоптанное чёрная жижа.
Таисья подошла к крыльцу и остановилась внизу.
Она была грязная до колен, обветренная, с обмётанными губами, и от неё пахло чужим дымом.
– Привела, – сказала она.
– Вижу.
– Четверо. Все живые.
– Вижу.
Она стояла и глядела на него снизу вверх, и Глеб видел, как она считает: седину, лицо, то, как он держится за перила, и то, что он не сходит по ступеням ей навстречу.
– Ты стоять-то можешь? – спросила она.