Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Стою же.

– Ты, барчук, не стоишь. Ты висишь на перилах.

– Таисья.

– Молчу.

Она не заплакала и не бросилась, и слава богу, потому что он бы не устоял. Она поднялась через ступеньку, встала рядом, у самого его плеча, и подставила плечо – просто встала так, чтоб было на что опереться, если понадобится.

Он оперся.

С подводы слез однорукий, огляделся, увидел Глеба и пошёл к крыльцу, на ходу стягивая шапку.

– Барин, – сказал Кузьма. – Довёз.

– Вижу, что довёз. – Глеб поглядел на его пустой рукав, на то, как он держится, и на лицо, которое за два месяца стало старше года на четыре. – Как рука?

– Не болит почти. Ноет к дождю.

– Дай.

Кузьма подошёл и подставил обрубок, и Глеб взял его в ладони и прощупал шов – через рубаху, коротко, привычно. Культя была сухая, крепкая, без свищей.

– Хорошо зажило, – сказал он. – Кто резал?

– Ты и резал, барин.

– Я помню, что я. Я спрашиваю, кто после ходил.

– Сам ходил, – сказал Кузьма. – Некому было.

Глеб отпустил его руку.

– Ступай к Марфе.

Последним с подводы сошёл человек в мирском кафтане, и Глеб понял, кто это, ещё прежде, чем тот выпрямился.

Он был сухой, немолодой, с большими костлявыми кистями, и он вместо поклона сперва оглядел двор: где ворота, где люди, где выход.

Потом подошёл к крыльцу.

Они поглядели друг на друга.

– Никодим, – сказал он.

– Глеб.

– Знаю, что Глеб. – Печатник поднялся на нижнюю ступень и остановился там, где стоял три дня назад Радим Ефимыч, и Глеб отметил про себя, что все они встают на одно и то же место. – У меня к тебе один вопрос, боярин. Я его два с половиной месяца вёз. Позволишь спросить сразу или прикажешь сперва поесть?

– Спрашивай сразу.

– Кривая мне отписала одно слово, – сказал Никодим. – Она написала, что тот, кого мы жжём, – не вор. Что он, наоборот, ведро над пересыхающим колодцем. Что таким, как ты, дано собрать назад то, что мы триста лет расплёскиваем. Я ей не поверил.

– Отчего?

– Оттого, что я двенадцать лет читал пепел и всякий раз находил в нём то, что мне велели найти, – сказал Никодим. – Человек, который двенадцать лет находит велено́е, разучивается верить в новое. – Он поглядел Глебу в лицо снизу вверх. – Так вот, я приехал спросить. Не про твою печать и не про камень, мне до них дела нет. Я спрошу одно: это правда?

Во дворе стало тихо.

Аглая вышла из сеней и встала у притолоки, и Таисья у Глебова плеча перестала дышать.

Глеб долго молчал.

Ему было плохо настолько, что мир по краям шёл рябью, а горькое питьё Аглаи держало его на ногах, как верёвка держит поставленный на попа мешок.

И оттого он сказал правду, потому что на враньё уже не было сил.

– Не знаю, – сказал он.

Никодим не шевельнулся.

– Не знаешь.

– Не знаю. – Глеб перехватил перила. – Я умею отнимать. Это я про себя знаю точно: чужое я беру и в себе держу. А чтоб собирать рассыпанное и отдавать назад – этого я не делал ни разу, и никто при мне не делал, и я даже не знаю, с какого конца за это браться. Кривая говорит, что оно так устроено. Гладкие, судя по всему, тоже так думают, потому что берегут меня, а не жгут. А сам я не пробовал, и, покуда не попробую, врать тебе не стану.

Он выждал.

– Ты этого ехал слушать?

– Этого, – сказал Никодим.

– Тебе, поди, обиднее теперь.

– Мне легче теперь.

Печатник сел на ступеньку, там же, где стоял, – сел тяжело, по-стариковски, и оперся локтями о колени.

– Кабы ты сказал «правда», я бы тебе не поверил, – сказал он. – Я за двадцать лет наслушался, как люди говорят «правда» про себя. А ты сказал «не знаю». – Он потёр лицо ладонью. – Я, боярин, всю дорогу боялся не того, что меня сожгут. Я боялся приехать и увидеть ещё одного, кто про себя всё знает.

***

Мужика из-под кольца свели с подводы последним и повели через двор, и он шёл, придерживая цепь, и с любопытством глядел по сторонам.

Глеб стоял на крыльце и глядел, как ведут человека, которого он в последний раз видел зимой, на пустыре у старой часовни, за десять шагов до того, как этот человек выстрелил из рукавного самострела и убил Демьяна.

Ходок остановился внизу и поклонился, насколько позволяла цепь.

– Лекарь Глеб, – сказал он с тем же мягким удовольствием, с каким говорил всегда. – А я, признаться, думал, что вы меня не примете.

Под рёбрами у Глеба поднялось.

Оно поднялось разом, обоими голосами, и это был первый раз за многие недели, когда огневик и холодный сказали одно и то же и в один голос: убей.

Глеб стоял, держась за перила, и смотрел на человека, из-за которого он зимой стоял на коленях в снегу и держал в руках чужое сердце, которое не заводилось.

Таисья у его плеча положила руку на нож.

– Стой, – сказал Глеб.

Он сказал это ей, и себе, и обоим сразу.

– Демьяна помнишь? – спросил он.

– Помню, – сказал ходок. – Десятника вашего. Я тогда стрелял в вас, а он вышел. Это было очень неудобно вышло, лекарь Глеб, я честно скажу: мне и вас-то убивать было не с руки, я стрелял с отчаяния.

– Ты это говоришь мне в лицо.

– Я вам это говорю в лицо, потому что вы всё одно знаете, а врать вам – только цену себе сбивать. – Ходок поднял глаза, и в них не было ни страха, ни наглости, а был холодный расчёт человека, который вторые сутки идёт по канату и знает толщину каната. – Вы меня не убьёте. Я один в свете знаю, кто у кольца был на жалованье, сколько кому платили и кто из них ещё сидит на месте. Двести с лишним имён, и половина при чинах. Вы за этим везли меня через шесть застав и паром, положили на это чужие жизни, и вы человек считающий. Считающие не выбрасывают того, что дорого купили.

– Верно, – сказал Глеб. – Не выбрасывают. Только ты одного не посчитал.

– Чего же?

– Того, что я и вправду человек считающий, – сказал Глеб. – А это значит, что я тебе однажды найду замену. Вон стоит мальчишка восемнадцати лет, который у ордена бумаги переписывал и помнит половину списка. Вон сидит Печатник, который знает подворье изнутри. У меня третий месяц собирается по крохам то, что ты держишь в голове целиком, и однажды крох станет довольно. И в тот день, милый мой, ты перестанешь быть дорого купленным и станешь тем, кто убил Демьяна.

Ходок первый раз за весь разговор перестал улыбаться.

– Я тебя не убью нынче, – сказал Глеб. – Ты будешь есть мой хлеб, спать в тепле и говорить, и всё, что ты скажешь, у меня запишут в двух списках, и я их сличу. И живёшь ты ровно до того дня, покуда всё, что в тебе есть, не переедет на бумагу. Вот твой срок. Я тебе его называю честно, чтоб ты не тратился на догадки.

– Это, – проговорил ходок медленно, – довольно жестоко, лекарь Глеб.

– Это твоя же арифметика, – сказал Глеб. – Ты по ней всю жизнь жил. Я просто сказал её вслух.

Он поглядел на Стужина, стоявшего у поленницы.

– В клеть его. Кормить, не бить. Аглая пусть глядит, чтоб не удавился: он умный, а умные, когда посчитают свой срок, иной раз торопятся.

Ходока увели.

Таисья медленно сняла руку с ножа.

– Барчук, – сказала она тихо. – А ты вообще-то помнишь, что ты нынче на ногах стоишь только оттого, что Кривая тебе дряни намешала?

– Помню.

– Оно скоро отпустит.

– Знаю, – сказал Глеб. – Оттого и тороплюсь.

Она ушла в дом, а он остался на крыльце и стал вспоминать, что именно сказал.

Он сказал человеку в цепи, что тот будет жить ровно до того дня, покуда всё, что у него в голове, не переедет на бумагу. Он сказал это спокойно, вслух, при своих, и подобрал слова хорошо, и назвал срок честно, чтоб тот не тратился на догадки.

Глеб стоял и пробовал понять, чья это была речь.

Прежде он умел. Прежде между ним и холодным была щель, и он всегда знал, с какой стороны щели стоит: холодный подавал, а он брал или не брал. А тут подавать было некому. Тут он открыл рот и оттуда пошло готовое, складное, до последнего слова его собственным голосом.

1589
{"b":"982732","o":1}