«Ты сказал верно», – отозвалось под рёбрами.
– Я знаю, что верно, – сказал Глеб. – Я спрашиваю, кто сказал.
Холодный не ответил.
Он не ответил не оттого, что не хотел. Он не ответил оттого, что вопрос был для него бессмысленный, как для руки бессмысленно, кто из вас двоих сжал кулак.
Глеб постоял ещё, глядя на пустой двор.
Ольга писала: покуда ты греешь чью-то руку, а не считаешь в ней жилу, ты Глеб.
Он поднял свою ладонь и поглядел на неё, и не сумел вспомнить, когда в последний раз просто грел.
***
Отпустило под вечер.
Он успел ещё сказать Захару, чтоб подводу разобрали и сожгли орденский холст, а колёса и оси пустили в дело; успел велеть Марфе кормить приезжих отдельно и не через общую избу; успел спросить у Кузьмы, что велела передать Ольга, и выслушать, и ничего не ответить.
На словах Ольга велела передать три вещи: что она жива, что дом Зориных выстоял и что она не отступилась.
Ни одна из них не была новостью, и все три он выслушал стоя.
А потом отпустило.
Это было как если бы из-под него вынули пол. Глеб успел ухватиться за косяк и сесть, и Таисья с Аглаей уволокли его в горницу и уложили, и он лежал и слушал, как у него в ушах ходит собственная кровь.
Мёртвая нога тянула вниз, к подполу, и тянула не ровно, а рывками.
– Кривая, – сказал он. – Нынче ночью я не додержу.
Аглая села рядом на лавку.
– Знаю.
– Что делать?
– А ничего, – сказала она. – Я тебе травы дала последнюю, больше нельзя, помрёшь. Ты нынче не человек, боярчик, ты выпитая склянка. Крышку тебе нечем давить.
Глеб лежал и глядел в потолок.
Он перебрал всё, что у него было, и всё было пустое. Гора лежала на дне выжженная, и добирать с этого дна было уже нечего: он выскреб его прошлой ночью. Ольгино письмо, слово Демьяну, тёплая ладонь Аглаи – всё это держало его человеком, но крышку человеком не удержишь.
Под рёбрами шевельнулось.
Он ждал этого весь день и всё-таки не был готов, потому что заговорил не холодный.
Огневик, который две недели скулил и жался, вдруг подался вперёд, к самой перегородке, и в этом движении не было ни паники, ни злобы. Было что-то, чему у Глеба не нашлось названия.
«Возьми меня», – сказал огневик.
Глеб перестал дышать.
За всё это время ни один из двоих ни разу не сказал ему ничего, кроме того, что хотел сам. Огневик вообще почти не говорил словами.
– Что? – сказал Глеб вслух.
«Возьми меня и вбей в черту, – сказал огневик, и слова у него выходили корявые, как у человека, который отвык. – Я маленький. Меня хватит на одну ночь. Может, на две. А я всё равно тут не живу, я тут только боюсь».
В горнице было тихо. Аглая глядела на него и, конечно, ничего не слышала.
А потом, спокойно, из своего угла, отозвался холодный.
«Не смей», – сказал он.
И вот тут Глеб понял, что дело плохо.
Потому что холодный сказал это не ему.
Он сказал это огневику.
Глеб лежал на лавке, глядел в потолок и слушал, как у него внутри двое разговаривают между собой, и его при этом разговоре не было.
«Он тебя вобьёт и не заметит, – говорил холодный, и говорил не пугая, а как говорят с младшим, которого жаль. – Ты сгоришь за ночь. За две. А после он останется со мной один, без тебя, и никто ему не будет по ночам скулить, что страшно. Ты про это подумал?»
«Мне и так страшно», – сказал огневик.
«Тебе страшно, потому что ты помнишь, как тебя выжигали. Я помню другое».
«Ты помнишь, как ты выжигал».
Холодный замолчал.
Глеб приподнялся на локте, и от этого движения его повело.
– Хватит, – сказал он вслух.
Оба смолкли разом, и было в этом что-то унизительное: как замолкают, когда в комнату входит тот, при ком не говорят.
Аглая наклонилась над ним.
– С кем ты?
– С постояльцами, – сказал Глеб. – Кривая, слушай меня и не перебивай, у меня мало времени, покуда я соображаю. Один из них предложил себя в черту. Огневик. Тот, что послабее.
Аглая села очень прямо.
– Он тебе это сам предложил?
– Сам.
– Свят-свят, – сказала она, и вместо креста взяла его за запястье и держала, считая. – Слушай сюда. За всё, что я знаю про эту вашу Глотающую, я такого не слыхала ни разу. Жильцы не отдаются. Жильцы берут.
– Этот отдался.
– Оттого и говорю. – Она отпустила руку. – Боярчик, я тебе одно скажу, а решать будешь сам, потому что я в вашем нутре не хозяйка. Ты за зиму привык, что оба они – враги. А они тебе не враги и не друзья. Они – люди. Были. Один был тот, кто жёг, другой был тот, кого сожгли. И вот который жёг – тот с тобою и сговорился, потому что вы с ним одной складки. А который горел – тот тебя, дурака, третий месяц по ночам жалеет, а ты и не заметил.
Глеб лежал и молчал.
Он вспоминал, как огневик метался, когда тянуло из-под пола. Как вжимался, когда приезжал гладкий. Как скулил без слов. Всё это он до сих пор читал как трусость.
– Я его брал у мальчишки-щёголя, – сказал он. – В первый месяц. Он был дрянь человек, кривая. Он пришёл отнимать у меня дом.
– Ему было двадцать пять лет, – сказала Аглая. – И он с той поры сидит у тебя под рёбрами и глядит на всё, что ты делаешь. Всё это время. Ты, боярчик, за это время кого угодно переменишь, хоть живого, хоть какой остался.
***
Он спустился в подпол в первом часу ночи, и его сносили вдвоём – Захар держал под мышки, Таисья светила.
– Наверх, – сказал он им внизу. – Оба. Творило не закрывать.
– Я останусь, – сказала Таисья.
– Ты пойдёшь наверх, и это не просьба.
– Ты там подохнешь, а я...
– Таисья. – Глеб поглядел на неё. – Если я оттуда полезу не собой, тебе с ножом придётся стоять наверху, а не рядом. Рядом ты не успеешь.
Она постояла и ушла.
Он лёг животом на землю, как ложился уже которую ночь, и положил ладони на камень по обе стороны черты.
Черта гудела.
Он попробовал сам, для честности, и понял за полминуты, что подпирать нечем: под ним было пусто, как в вычерпанном колодце, и то, что он выскребал прошлой ночью со дна, за день не наросло.
– Ну, – сказал он вслух. – Иди сюда.
Огневик подался вперёд.
Он был напуган до дрожи и всё-таки шёл, и Глеб, державший его в себе всё это время, только теперь, в последнюю минуту, разглядел, каким он был при жизни: молодым, торопливым и не умеющим отказать тому, кто старше.
«Скажи там кому-нибудь, что я был», – сказал огневик.
– Скажу.
«Врёшь ведь».
– Вру, – сказал Глеб. – Некому говорить. Но я буду помнить.
«Ну и ладно».
Глеб взял его – так же, как брал когда-то на займище, за глотку, потому что иначе не умел, – и повёл вниз, к камню, к черте, и в последний миг разжал хватку и просто отпустил.
Огневик вошёл в черту сам.
Это было не больно. Это было пусто: как будто в комнате, где всю жизнь топили печь, вдруг перестали топить, и ты сперва не понимаешь, что изменилось, а после начинаешь мёрзнуть.
Черта осела и легла.
Гул унялся. Крышка встала на место так плотно, как не вставала с осени, и мёртвая нога перестала тянуть вовсе.
Глеб полежал ещё немного и понял, что впервые за три месяца ему не больно.
Он лежал на земле в темноте, здоровый, лёгкий, отдохнувший, и в нём было тихо и просторно.
И в этом просторе, не спеша, устраивался холодный.
Как он вылез из подпола, Глеб не помнил.
Не помнил, кто поднял творило, кто его тащил и тащил ли кто-нибудь. Не помнил, как оказался на лавке. Между тем, что он лежал на холодной земле у черты, и тем, что он открыл глаза при солнце, не было ничего: ни сна, ни темноты, ни хотя бы усталости. Просто одно кончилось и началось другое, и склейки он не заметил.
***
Наутро он проснулся сам и встал сам.
Он спустил ноги с лавки, поднялся, прошёл через горницу, налил себе воды из кадки и выпил, и всё это сделал прежде, чем сообразил, что делает это без палки.
В окно било солнце. Со двора несло дымом и мокрой землёй.