Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Кракен на экране спокойно ждал. Мендоса стоял чуть в стороне, скрестив руки, и молчал.

— Ну, говори, — наконец процедил Мендоса.

Хантер судорожно сглотнул и заговорил сбивчиво, торопливо, словно боялся, что его прервут:

- Я курирую «Мост Надежды» по Центральной Америке. Гватемала, Мексика, Сальвадор…ну, вы поняли. Дети из плохих семей получают шанс на новую жизнь – в России, странах Европы. Всё бы хорошо, но есть квоты… Нам ежегодно утверждают квоты, сколько детей мы должны… изъять из подотчётных регионов. Мы берем детей из реально плохих семей, где они не нужны, где родители спиваются, или их нет вовсе. Но эти квоты… они растут просто безумно. Последние два года — на семьдесят, а то и на все сто процентов в год. Будто этих детей… Мы уже вычерпали семьи почти всех маргиналов в Центральной Америке. Скоро придётся брать детей из нормальных, относительно благополучных семей… Это же катастрофа. Начнутся вопросы, скандалы, утечки… родители будут искать, полиция… Я предупреждал, но меня никто не слушает.

Он перевёл дыхание и продолжил, глядя то на Мендосу, то на Кракена:

— Официально программа идёт под прикрытием Красного Креста, ООН, «Врачей без границ». Всё очень гладко – ни один юрист-международник ничего не найдёт. Я во всяком случае, не нашёл. Но зато нашёл другое – программа фактически финансируется из России – первичные источники средств всегда или напрямую связаны с русскими финансовыми структурами, или имеют к ним отношение.

Хантер облизнул пересохшие губы.

— Есть два куратора. Один — Пётр Игнатьев из русского МИДа. Я видел его три раза лично. Высокомерный, богатенький ублюдок… в дорогих костюмах, часы за сто штук, смотрит на всех, как на грязь под ногтями.

Он нервно облизнул губы.

— Но дело не в этом. Я заметил, как он особенно смотрит на латиносов, ой простите, на испаноговорящих, и особенно на индейцев — с таким брезгливым отвращением, будто они вообще не люди. Один раз, когда мы обсуждали квоты по Белизу, он обронил: «Всё равно это мусор, хорошо, что в дело пойдёт». Сказал и улыбнулся, будто пошутил. Но глаза у него при этом были ледяные. Я потом специально поспрашивал – всё так и есть, его и свои-то коллеги из русского МИДа недолюбливают, но у него папаша какая-то огромная шишка, банкир, миллиардер, вот и терпят его. Нацист, короче, совсем как наше «Арийское братство». Просто хорошо маскируется.

Хантер сделал паузу, голос его задрожал сильнее:

— А настоящий, главный — некто Артём Морозов. Я его никогда не видел, только раза три за все годы по телефону разговаривал, и отчёты писал. Даже не знаю точно, кто он такой. Но именно от него приходят все приказы и новые квоты. Он негласно курирует всю программу… от начала и до конца. Все знают, что официально «Мост Надежды» спасает самых обездоленных детей из самых нищих уголков планеты. По документам их везут в Россию, Сербию, Украину, Казахстан, Беларусь. Некоторых, самых тихих, самых послушных, потом показывают семьям по видео или даже возвращают, если приходит официальный запрос. Но по моим ощущениям… процентов девяносто исчезают навсегда. Я думаю… их используют как материал. Для разработки аугментаций, регенерации, всего этого… Нам, тем, кто задает вопросы, рекомендуют их не задавать. А кто продолжает задавать – тем говорят, что дети становятся боевым резервом Конфедерации. Почти всех этот ответ устраивает. Очень похоже на правду.

Хантер поднял глаза — в них плескался чистый, рафинированный страх. — Мне плевать на детей, честно говоря, но я хочу жить. И я боюсь за свою семью. У меня есть немного информации… переписка, документы, имена. Я готов всё отдать. Только… оставьте мне жизнь. И дайте алиби.

Он замолчал, тяжело дыша, и опустил голову. В комнате повисла тишина. Кракен на экране медленно улыбнулся и отключился. В этот момент в голове у Мендосы тихо щёлкнуло — включился закрытый канал, по которому он недавно запрашивал эвакуацию.

Голос Кракена зазвучал прямо внутри черепа, сухо и деловито:

— Я подозревал, что с этими ооновскими программами не всё гладко, но они никогда не представляли интереса… Вообще-то я Морозова по совсем другим проектам искал, но раз уж такое дело… будем копать здесь. Забери у него весь компромат, Хоакин, а потом прирежь по-тихому эту сволочь где-нибудь. Жаль, ментоскоп не рабочий, вышло бы намного проще.

Мендоса согласно улыбнулся — незаметно для постороннего взгляда. Улыбка вышла волчьей. Он посмотрел на Хантера сверху вниз и спокойно произнёс:

— Добро. Теперь ты работаешь с нами. Поехали за твоими документами.

Хантер поднял голову. В его глазах мелькнула смесь облегчения и недоверия. Он не знал, что только что подписал себе приговор.

Они приехали на съёмную квартиру Хантера на окраине Флорес уже глубокой ночью. Американец дрожащими руками открыл сейф, встроенный в стену за картиной. Извлёк оттуда две флешки, небольшой жёсткий диск и несколько распечатанных папок.

— Здесь всё, — хрипло сказал он, протягивая материалы Мендосе. — Переписка с Игнатьевым, отчёты по квотам, резервные контакты Морозова, координаты промежуточных центров… Всё.

Мендоса молча взял носители и убрал их в карман. Хантер стоял посреди комнаты, облизывая пересохшие губы. В его глазах всё ещё теплилась надежда. Мендоса вытащил пистолет с глушителем.

— Ну вы же… обещали, — жалко проговорил он. — Жизнь и алиби. Я ведь всё отдал…

Мендоса молча поднял руку и выстрелил ему в голову. Выстрел прозвучал глухо, как хлопок. Хантер дёрнулся и тяжело осел на пол, оставляя на стене тёмное пятно. В комнате повисла тишина. Мендоса несколько секунд стоял неподвижно, глядя на тело. Потом медленно перекрестился и тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Requiem aeternam dona ei, Domine[26]

Он бросил пистолет на кровать и вышел из квартиры, не оборачиваясь.

Интерлюдия. VII

Конференц-зал на двадцать втором этаже главного офиса «Русэнерго» в Новосибирске был залит серым осенним светом. За огромным панорамным окном тянулась тайга, уже тронутая первым инеем. За овальным столом сидели шестеро. Никто не носил костюмов — здесь, на среднем уровне, предпочитали практичность. Только директор по стратегии развития позволил себе тёмно-серый свитер тонкой шерсти и часы, которые стоили больше, чем годовая зарплата среднего инженера.

Он медленно перелистывал последний аналитический доклад, будто не верил своим глазам.

— Значит, — произнёс он наконец, не поднимая взгляда, — к концу года мы вытесним с рынка ещё одиннадцать миллионов баррелей в сутки. Это больше, чем вся добыча Саудовской Аравии в лучшие времена.

Главный экономист, сухая женщина лет сорока пяти, кивнула, не отрываясь от своего планшета.

— Уже вытеснили. Синтетический керосин для авиации сейчас дешевле нефтяного на семнадцать процентов даже с учётом логистики. Через полгода разница будет двадцать. Авиакомпании по всему миру перезаключают контракты. Саудовцы и эмираты уже начали демпинговать, но это только ускоряет падение.

Мужчина, сидевший напротив, руководитель направления синтетического топлива, устало потёр переносицу. Когда-то он запускал первые пилотные установки под Астаной и Екатеринбургом. Он посмотрел на Рогозина.

— Павел Андреевич, мы убиваем не просто рынок. Мы убиваем целые государства. Венесуэла, Нигерия, Ангола, Ирак… Они уже стоят на грани разорения. Саудовская Аравия держится только за счёт накопленных резервов, но и те тают.

Рогозин откинулся в кресле. Помолчал. Потом усмехнулся — коротко, невесело.

— Сергей, ты говоришь так, будто мы тут злодеи в хреновом боевике. Мы не убиваем. Мы просто делаем то, что всегда делает новая технология. Помнишь, как паровые машины убили китобойный промысел? Как электричество убило газовые фонари? Так и здесь. Прогресс не спрашивает разрешения у тех, кого он оставляет за бортом.

вернуться

26

Покой вечный даруй ему, Господи (лат)

1065
{"b":"982732","o":1}