– С усталостью проще, – сказал Глеб. – Она на всякого действует одинаково, какого он там ранга.
Эльжбета помолчала.
– Я хочу драться с тобой. Слышишь?
– Слышу.
– Не сейчас – так в финале. Я возьму свой полуфинал, ты бери свой, и сойдёмся. Я хочу узнать, устоит ли твоя хитрость против моего льда. – Она усмехнулась. – Только против меня твой узел под дых не пройдёт, Калитин.
– Отчего?
– Оттого, что я бью издали. Тебе придётся придумать другое.
– Придумаю, – сказал Глеб ровно, выдержав её горящий взгляд. – Если жребий сведёт. Бери свой полуфинал, Эльжбета. Там посмотрим.
Она усмехнулась ярко и вызывающе, с тем колючим теплом, в котором сама путалась, и отошла.
А Глеб пошёл готовиться, прикидывая на ходу. Лёд бьёт издали. Узел не достать. Выходило, что против неё нужен другой ход. Это – если сведёт. Сперва дожить до следующего боя. И не подставить хребет под того, кто теперь полезет сам.
***
Полуденное солнце било в песок арены так, что глаза резало. Глеб стоял на своей половине круга и смотрел, как Эльжбета снимает плащ, передаёт его служанке у барьера, даже не глянув: с детства знала, что вещь подхватят.
Холеная. Кисти тонкие, запястья узкие. Мерзнет первой, греется последней. Значит, кровь к рукам гонит туго.
– Полуфинал, – объявил судья Векша, и голос у него на жаре сел. – Эльжбета против Калитина. До сдачи или до невозможности продолжать. Калечить запрещено. Начали.
Эльжбета не бросилась. Она была не из тех, кто бросается. Повела ладонью вбок, и от её пальцев по песку поползла белёсая корка – иней, тонкий, быстрый, расчертил арену холодными жилами. Воздух между ними загустел. Глеб выдохнул и увидел пар.
Лёд бьёт издали. Ей нужно расстояние. Чем дальше я, тем я мертвее. Первая игла прошла у виска. Он не увидел её, услышал – короткий свист, как от хлыста, и щёку обдало холодом.
Вторая шла в плечо, он ушёл, уже падая на бок, перекатился, песок забился в рукав. Третья вспорола воздух там, где он только что стоял.
Быстрая. И не злится пока. Плохо. Злую её я знаю, как ломать. Спокойную – нет. Он поднялся, не пошёл вперёд. Пошёл по дуге, вдоль самой кромки круга, заставляя её поворачиваться. Лёд требует прицела. Прицел требует, чтобы цель стояла. Он не собирался стоять.
– Бегаешь, – сказала она негромко, и в голосе не было насмешки, было любопытство. – Я думала, ты драться умеешь.
– Умею. – Он сместился ещё на шаг. – Просто не туда, куда ты ждёшь.
Игла ударила в бедро. Он не успел уйти весь – зацепило вскользь, штанина набрякла красным, и ногу обожгло так, будто приложили раскалённым прутом, а не льдом.
Холод и есть ожог, если довести до кости. Он знал это лучше неё. Видел отмороженные пальцы на двух войнах, чёрные, как уголь. Бедро. Не глубоко. Мышца, не сосуд.
Бежать смогу. Считай, повезло. Зал гудел. Где-то наверху, в тени навеса, сидели люди Острожского и смотрели, как нищий боярич ковыляет по кругу от избалованной аристократки. Он не дал себе об этом думать. Сначала бой. Выводы после.
Эльжбета шла за ним точно, держала стрелковую дистанцию – не подпускала, выматывала. Иней под ногами разрастался, и Глеб понял: она стелет себе поле. Лёд под его подошвами – её земля. Поскользнётся – конец.
Она строит каток. Чтобы я упал. А упавшего добьёт стоя. Он перестал бегать по кругу. Развернулся и пошёл на неё. Прямо. Через иней, через иглы.
Первая распорола рукав, вторая чиркнула по рёбрам, и каждый шаг отзывался в раненом бедре белой вспышкой, но он шёл, потому что единственное место, где лёд бессилен, – вплотную.
Игле нужен разбег. У самого тела разбега нет. Эльжбета на миг растерялась. Она не привыкла, чтобы на неё шли в открытую, под её же залп. Растерянность стоила ей полушага назад – и этого хватило.
– Дура, – сказал он ей в лицо, уже близко. – Ты гонишь кровь в ладони, чтобы лепить лёд. А руки у тебя и так мерзлявые. Сейчас они тебя и подведут.
Это был не блеф. Он видел: пальцы у неё побелели не от злости – от собственного холода, кисти свело, она лепила стихию из последних, выстуживая саму себя.
Каждый одарённый платит телом. Лёд выстужает того, кто его льёт. Простая физиология, которой не учат в Академии, потому что в Академии учат силе, а не телу. И тут она разозлилась. Наконец-то.
– Замолчи, – выдохнула Эльжбета, и весь иней арены вскинулся разом, белым веером, ей навстречу, в него, – она вложила всё, потеряла голову, как он и ждал.
Глеб упал. Не от удара – сам, под веер, лицом в песок, и ледяная волна прошла над хребтом, обдав спину коркой. А он уже был у её ног. Снизу. Там, где никакой лёд не достанет, потому что свою же стихию в упор она в себя не направит.
Он не ударил в узел. Узел под дых на ней не сработал бы – она в запале, тело каменное от напряжения, болевой не пройдёт чисто. Он сделал другое. Подсёк.
Ребром ладони под колено, по связке, по точке, где нога держит весь вес, – и Эльжбета, выстуженная, на собственном льду рухнула всем телом, тяжело, навзничь.
Он был сверху раньше, чем она вдохнула. Коленом на грудину, предплечьем поперёк горла – не давя, обозначая. Пальцами левой нашёл точку под её челюстью, где бьётся сонная, и положил их туда. Без нажима. Чтобы она поняла.
– Сдавайся, – сказал он тихо, только ей. – Я держу твою жизнь под пальцем. Знаю, где она. Ты – нет.
Она смотрела на него снизу, и в глазах не было ненависти. Было что-то другое, горячее, чему она сама пока не знала названия. Грудь под его коленом ходила рвано. Иней вокруг них таял, расползался в мокрый песок.
– Откуда ты, – прошептала она, – знаешь, где она бьётся.
– Я всегда знаю, где бьётся, – сказал Глеб. – Это моя работа. Сдавайся.
– Эльжбета сдаётся! – крикнул Векша.
Глеб скатился с неё и сел рядом на мокрый песок, тяжело дыша. Бедро горело. Рёбра саднили. Рукав висел лохмотьями. Зерно в груди молчало – не дрогнуло, не выросло. Этого боя ему не хватило для рывка. Он чувствовал кромку, у самой грани, но грань не пускала.
Не сейчас. Выходило, что на финал. Через предел, не раньше. Эльжбета не вставала. Лежала, смотрела в выгоревшее небо.
– Ты мог сломать мне колено, – сказала она. – И не сломал.
– Калечить запрещено.
– Не поэтому. – Она повернула голову, нашла его глазами. – Я бы – сломала.
– Знаю, – сказал Глеб и поднялся, протянул ей руку.
Она смотрела на эту руку долго. Потом вложила в неё свою – ледяную, узкую, дрожащую от выстуженной крови. Он поднял её рывком, и на ногах она оказалась близко, ближе, чем нужно, и не отстранилась.
– Это не конец, Калитин, – сказала она тихо.
– Знаю, – повторил он.
Над ареной встал гул, и Векша вскинул руку, перекрывая шум:
– Второй полуфинал решён без боя. Снежана сдалась по болезни. В финал выходит Аскольд!
Глеб обернулся к другой половине круга. Аскольд уже стоял у барьера. Белоголовый, прямой. Смотрел он не на Векшу и не на зал. Смотрел на Глеба. И на правой ладони у него медленно, набирая цвет, разгорался огонь.
Глава 16 Финальная битва
Аскольд не стал ждать команды.
Векша ещё открывал рот, когда огонь сорвался с его ладони – не язык, не вспышка, а сплошной таранный вал, ревущий, в рост человека, через половину арены. Глеб успел уйти только потому, что ждал именно этого. Скала бьёт прямо. Скала бьёт в лоб. Он бросился вбок, и жар прошёл там, где была голова, опалил волосы, высушил глаза.
– Стой! – крикнул Векша. – Рано!
Аскольд не слышал. Он пришёл не на победу.
– Начали, – сказал старик запоздало, и в голосе у него было что-то близкое к испугу.
Глеб откатился и поднялся на колено. Бедро, раненное Эльжбетой, отдало белой вспышкой. Рукав висел лохмотьями. Он был пустой после полуфинала. А тот – свежий. Не бился сегодня ни разу и получил финал даром, покуда Глеб выгрызал свой. Несправедливо.
– Ну и запиши себе, – сказал Глеб сквозь зубы, подымаясь. – Справедливости нет.