Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Аскольд шёл на него. Не бежал – шёл, тяжело и уверенно, и за каждым шагом по песку стелился огонь, выжигая пути отхода. Поумнел.

Прошлой ошибки он не повторял: лба под уход с линии не подставлял, а жёг площадь и перекрывал круг. Загонял к барьеру. А у барьера конец: спину прижмёт, в сторону не уйдёшь.

Глеб метнул горсть песка – не в лицо, под ноги, в стелящийся огонь. Пар, муть, секунда слепоты. Качнулся влево, ушёл от вала, который пропорол воздух справа. Дым ел глаза обоим. Это уравнивало.

– Прячешься в дыму, бездарь, – Аскольд хрипел, но шёл. – Дыма мало. Я весь круг выжгу.

Он не врал. Жар нарастал. Песок под подошвами делался горячим сквозь подмётки, воздух дрожал. Силы он не берёг. На победу по очкам так не льют. Так льют, когда хотят не выиграть.

– Векша! – крикнул кто-то с яруса. – Останови!

– Не могу, – ответил старик. – Пока в рамках.

– Какие рамки, он же его жжёт!

– Пока в рамках, – повторил Векша, и голос у него сел.

Глеб уходил. Вбок, по дуге, к центру, прочь от барьера, по самой грани вала. Бедро не давало рвануть, и всякий уход проходил впритирку. Рубаха на плече затлела.

Он сбил её ладонью, не глядя. Запахло палёным мясом. Своим. Долго он не протянет. Тот свежий, а он пустой. Измором, как Гордея, не взять: этот не выдыхается, он в ярости, а ярость держит дольше усталости.

Выходило, что ломать раньше. Чем? Огонёк. Его собственная Печать, единственная, ослабленная вдвое, чужая. Против костра Аскольда – свечка против пожара. В лоб бесполезно.

Точечно, в открывшуюся точку. Аскольд занёс руку для нового вала – широкого, финального, чтобы накрыть. И в этот короткий миг, пока он раскрывался, Глеб не отступил.

Шагнул навстречу. Свёл свой жалкий огонёк в тонкую злую иглу – всё владение, вся точность, что он наработал ночами, – и ткнул не в грудь, не в лицо. В правое запястье. В сухожилия, что держат кисть. Туда, где у человека рука командует пальцами.

Аскольд взвыл. Кисть свело, пальцы дёрнулись, и вал, не родившись, лопнул, расплескался вкривь, ушёл в песок. Стихия не защищает мясо и жилу. Огневик горит изнутри, но запястье у него такое же, как у всех, – тонкие тяжи под кожей, которые рвёт болью.

Глеб ударил второй раз. Кулаком, в то же запястье. Хрустнуло.

– Всё, – сказал он. – Сдавайся.

И тут Аскольд ударил левой. Без огня. кулаком, всем весом Скалы, в чистом бешенстве, не думая. Глеб не успел. Принял в скулу. Мир качнулся. Песок встал стеной, небо ушло вниз.

Он лежал, и над ним был Аскольд, и здоровая ладонь наливалась огнём, и в глазах у Аскольда не было уже ничего человеческого – только ненависть, которой нужно, чтобы враг перестал быть.

– Гори, – сказал Аскольд и опустил пылающую руку Глебу в лицо.

Край. У этого края он стоял дважды на войне и один раз на обледенелой трассе, когда фура шла в лоб. Тело помнило. И когда жар лизнул лицо и кожа вскрикнула, в груди перелилось через грань.

Пыль спеклась разом, как спекается уголь. Боль прошла по всему телу, чище и страшнее всякого огня. И тело на этой боли сделало само то, чего он от него не ждал.

Рука вскинулась. Перехватила чужое запястье в вершке от лица. И удержала. Кисть, которой секунду назад не хватало силы оттолкнуть Скалу, держала намертво.

Жар жёг ладонь. Кожа пузырилась. Хватка не дрогнула. В груди стоял тяжёлый непрерывный гул, какого он прежде не слышал. Камень. Дорого. Запомним цену.

Глеб вывернулся телом и рычагом, тем, что умел всегда. Только теперь под этим была опора, которой раньше не было. Он выкрутил перехваченное запястье, и Аскольд, белый, рухнул на колени.

Перевернул его лицом в песок. Заломил здоровую руку за спину и придавил коленом между лопаток. Огонь захлебнулся. Жечь нельзя, когда захлёбываешься собственным криком.

– Не дёргайся, – сказал Глеб ему в затылок голосом полевого врача. – Запястье сломано в двух местах. Дёрнешься – порвёшь связку насовсем, и рука больше не сожмётся никогда. Я знаю где. Лежи.

Аскольд лежал, дышал в песок; плечи у него тряслись. Глеб поднял голову. Арена молчала. Сотни глоток – и ни звука. Нищий боярич, списанный бездарь, стоял коленом на первом ученике Академии и держал его в песке врачебной хваткой, не давая дёрнуться.

– Калитин, – выговорил наконец Векша в полной тишине. – Победа.

– Аскольд, – сказал Векша сухо в наступившей тишине. – За удар до команды и за огонь лежащему в лицо – разбор у ректора.

И тогда зал взорвался. Глеб встал. Качнулся – бедро, скула, обожжённая ладонь, всё разом подало голос. Он не дал себе упасть. Поднял Аскольда за шиворот, поставил на ноги, сунул ему его же сломанную руку в здоровую ладонь.

– Держи на весу. К костоправу сейчас же. Срастётся точно, если не дурить. – И тише, только ему: – Я мог порвать тебе её совсем. Не порвал. Запомни, кто тебя не сделал калекой.

Он отпустил Аскольда и пошёл к барьеру, не оборачиваясь, под рёв, в котором тонул его собственный сорванный пульс.

У барьера, в тени навеса, двое стояли отдельно от ликующей толпы. Тёмная неприметная одежда, ни хлопка, ни крика – явно не студенты. Один что-то говорил другому, не сводя глаз с Глеба, и Глеб, проходя, поймал обрывок – негромкое, деловое:

– …запиши имя. Калитин. Канцлеру будет любопытно.

***

Костоправская при Академии пахла камфарой и калёным железом. Глеб сидел на лавке, и старик-лекарь, кряхтя, мотал ему ладонь полосой холста поверх мази, а Глеб смотрел на эту ладонь чужим, оценивающим взглядом и ставил себе диагноз сам.

Ожог второй степени. Пузыри по подушечкам, кожа сойдёт. Сухожилия целы – сжимать смогу через неделю. Скула цела, трещины нет, иначе глаз бы уже заплыл наглухо. Бедро – мышца, шов не нужен, чисто. Жить буду. Дёшево отделался.

Дёшево – по меркам того, что он держал в груди. Камень. Он прислушивался к нему всё это время, покуда старик возился, и не узнавал себя. Пыль была сквозняком в пустой комнате: чувствуется, но тепла и опоры не даёт.

Камень стоял в груди тяжёлым грузом. Опорой. Измеримой силы почти не прибавилось; прибавилась устойчивость. Будто всю жизнь ходил по льду и впервые встал на твердь.

– И за это я чуть не сгорел заживо, – сказал он вслух.

– Чего? – не понял старик-лекарь.

– Ничего. Считаю, во что обошлось.

– А во что?

– Дороже, чем хотелось.

Растёшь, когда край. Хочешь расти – ходи по краю. Дрянная сделка. А другой не предлагают.

– Готово, барич, – старик завязал узел. – Руку не мочить, мазь на ночь менять. Ловок ты. Я думал, тебя вынесут. Все думали.

– Я тоже думал, – сказал Глеб и встал.

В дверях стояла Эльжбета. Она не вошла. Стояла, привалившись плечом к косяку, пальцы обмотаны – обмороженные её же холодом, и смотрела на него так, будто решала задачу и сошёлся ответ, который ей не нравился и нравился разом.

– Ты сломал Аскольду руку и тут же сказал, как её спасти, – проговорила она. – Я не понимаю тебя, Калитин. Это меня бесит.

– Сломал, чтобы остановить. Сказал, чтобы не калечить. – Глеб пожал плечом, здоровым. – Одно не мешает другому.

– Мешает. У всех – мешает. – Она оттолкнулась от косяка, шагнула ближе. От неё больше не тянуло холодом, обычная девушка, уставшая, с подживающей рукой. – Ты дерёшься, как будто тебе не важно победить. Важно – чтобы потом все были живы. Даже враг. Так не дерутся в восемнадцать.

Второй человек за месяц чует возраст в чужом теле.

– Много горя за год, – сказал он ровно, та же отговорка, что и Ольге. – Состаривает.

– Врёшь, – сказала Эльжбета без злости. – Но я пока не знаю, в чём. – Она помолчала. – Узнаю.

И ушла, не дав ответить, – и это, он понял, было её способом не отступить. Ещё одна, кто будет копать. Опять откладывать. Во дворе его ждали свои. Не люди канцлера.

Свои. Прохор приехал-таки, отпросившись из дома, и стоял у ворот в лучшем кафтане, мял шапку и плакал, не скрываясь. Рядом переминался Демьян – прямой, при палаше. И в глазах у солдата стояло то, чего Глеб у него ещё не видел. Не присяга. Не долг. Гордость.

1412
{"b":"982732","o":1}