На двухстах девяноста она услышала, как за спиной хлопнула кабацкая дверь.
Таисья не обернулась и там.
Она дошла до бугра, спустилась, прошла ещё сотню шагов вниз, где дорога шла в ольхах и её не было видно ни сверху, ни снизу, свернула вправо и легла в мокрый бурьян за корягой.
Полежала, считая своё дыхание, как считал при ней барин чужое.
Через четверть часа по дороге прошёл человек в мещанском кафтане.
Он шёл небыстро, руки держал в рукавах и глядел под ноги. Дойдя до поворота, он постоял, поглядел вперёд, на пустую мокрую дорогу, которая просматривалась на версту, и пошёл обратно.
Таисья пролежала в бурьяне ещё час.
Потом встала, обошла бугор низом, вышла на большак много ниже поворота и пошла на север, и шла до темноты, и до темноты ни разу не села.
Ей надо было донести до дому три вещи, и ни одну из них она бы теперь не отдала за место в чужом обозе.
Что дитё есть и оно Игнатово.
Что взять его нельзя.
И что второе дитё сидит на Устье, на мельнице, в пяти днях в другую сторону, и у него на левой руке нет мизинца.
Глава 3 Размен
Таисья пришла на четвёртый день, в сумерки, и пришла не с большака, а от гати, где вода шла уже по колено.
Её увидели с гребня и крикнули, и, покуда отворяли ворота, она успела перейти последние тридцать шагов и встать посреди двора.
Глеб вышел на крыльцо.
– Живая, – сказал он.
– Живая.
– Ела когда?
– Утром.
– Захар, скажи Марфе. – Глеб сошёл со ступеней. – Идём в горницу.
– Я тут скажу.
– В горнице теплее.
– Мне не надо теплее, – сказала Таисья. – Мне надо, чтоб при людях. Я четыре дня несла, я расплескаю, покуда ты меня рассаживать будешь.
Во дворе стояли и слушали. Захар, Марфа с полотенцем, двое стужинских, кузнец.
Глеб постоял и кивнул.
– Говори тут.
Таисья набрала воздуху.
– Дитё есть, – сказала она. – Дитё девка, годов пяти, звать Настей, при ней мать. Мать зовут Устинья. Она Игнатова.
Во дворе стало тихо.
Игнат стоял у поленницы с охапкой дров, и охапка эта поехала у него из рук, и он её не подхватил.
– Живы обе, – сказала Таисья громко и прямо ему. – Слышишь, водонос? Обе живы, я их руками трогала. Девка больная, а живая.
Игнат сел на корточки и стал собирать дрова, и собирал их долго.
– Дальше, – сказал Глеб.
– Дальше двор, – сказала Таисья. – Двор кабатчикова брата, пятистенок, общий с кабаком. Я в нём два дня чистила погреб и считала. Плетень в полтора роста, воротца в плетне не запираются. Собака одна и старая. Задние ворота в проулок, у них левый столб без подпорки, шатается, я его плечом свалю. От проулка до ольшаника триста шагов, от ольшаника до старой гати три версты.
– Люди?
– Хозяин, работник и мальчишка при лошадях. Кабатчик за плетнём, толстый, с поясницей, он и с лавки не встанет. Ночью на дворе никого.
– Псы у соседей?
– Двое, оба на цепях, оба на дальнем конце улицы.
Глеб слушал, не двигаясь.
– Сколько надо людей?
– Четверых, – сказала Таисья. – Из них двое на воротах и один при лошадях. Взять и увести – полчаса. До свету не хватятся.
– Хорошо считаешь.
– Я не кончила, – сказала Таисья. – Теперь второе, и второе хуже.
Она вытерла ладонь о полушубок.
– При них человек венца. Тот самый, при кабаке, кому ты одно слово должен сказать. Он сидит у колодца двадцать шагов от обоих крылец и глядит на оба конца улицы. Он меня заприметил на второй день, а на третий пошёл за мной по большаку.
– Догнал?
– Я легла в бурьян за корягой, он прошёл мимо и воротился.
– Он тебя запомнил.
– Он меня запомнил, – сказала Таисья. – Он не серый и не орденский, он рябой мещанин с плоским лицом, и он сидел на срубе так, как садятся те, кому платят за сидение.
Глеб потёр большим пальцем ладонь.
– И третье, – сказала Таисья.
– Говори.
– Плотников сын на Устье. На мельнице.
Дмитрий стоял у поленницы – он подошёл, когда она начала, и никто не заметил когда.
– Ты его видала? – сказал он.
– Не видала. Устинья видала. Он у них в Гарях стоял три недели по осени и после его увезли. – Таисья повернулась к нему. – Русый, худой, молчит, и на левой руке нет мизинца. Она сказала: отцу помогал тесать и не убрал.
Дмитрий не сказал ничего.
Он стоял и держался за поленницу, и щепа под его пальцем крошилась.
– Устье, – сказал Глеб.
– Устье, – сказала Таисья. – Пять дней туда, коли рекой не идти. И это в другую сторону от Гарей.
– Сколько от Гарей до Устья?
– Дней шесть-семь. Их нарочно так развели.
Глеб постоял, глядя мимо неё, на ворота.
– Ясно, – сказал он. – Ступай, тебя Марфа накормит. И сапоги сними, я гляну ноги.
– Ноги как ноги.
– Ты четыре дня шла мокрая. Сними.
Он сел на нижнюю ступень, и она села на верхнюю и стянула сапог, и Глеб взял её ступню в ладони.
Ступня была белая, разбухшая, и кожа на пятке и под пальцами сходила лоскутами, а под лоскутами было красное.
Он нажал на подушечку большого пальца.
Таисья дёрнулась.
– Больно?
– Терпимо.
– Тут терпимо?
– Ай.
– Тут у тебя набухло. – Глеб взял вторую. – Обе. Ты шла на мокрых онучах трое суток и стёрла кожу до живого, и в тепле у тебя это разойдётся за ночь и загноится к утру.
– Так и что?
– Так и то, что нынче вечером ты будешь сидеть, свеся ноги в тёплую воду с солью, полчаса, – сказал Глеб. – Потом досуха, и я тебе смажу и обмотаю, и ты двое суток походишь в лаптях на сухую портянку. Марфа, воду.
– Барин, у меня ноги казённые, – сказала Таисья. – Ты бы про дело.
– Дело от твоих ног никуда не денется, – сказал Глеб. – А ты денешься.
Он держал её ступню в ладонях, и ладони у него были тёплые.
Таисья сидела на ступеньке выше него и глядела ему в макушку, в седое, и молчала, потому что говорить ей вдруг стало нечего.
***
Совет собрался после ужина.
Сели в горнице: Стужин, Аглая, Захар, Таисья, Артём с доской, и Глеб во главе стола.
Дмитрия и Игната он звать не стал.
– Считаем вслух, – сказал он. – Чтоб после никто не говорил, что я решил в углу.
Он положил перед собой две щепки.
– Гари, – сказал он и подвинул одну. – Четверо своих, шесть дней туда и обратно, вернее семь по нынешней воде. Берём ночью, уводим гатью. Таисья, у меня к тебе один вопрос, и ответь как есть: они пойдут?
Таисья подняла голову.
– Кто?
– Баба с дитём. Они пойдут с нами?
Таисья молчала дольше, чем надо было.
– Нет, – сказала она.
– Громче.
– Нет. Она не пойдёт.
– Отчего?
– Оттого, что она считает, будто держит Игната живым, покуда сидит смирно, – сказала Таисья. – И, барин, она это не со страху говорит. Она это посчитала.
– Она посчитала верно, – сказал Глеб.
– Знаю, что верно! – Таисья ударила ладонью по столу. – Я тебе несла её счёт, а не свой, потому что она умнее меня оказалась. И всё равно я тебе скажу: у неё дитё с гноем в ухе, и через неделю ей будет нужен человек с руками, а не с расчётом.
– Что с ухом?
– Жар четвёртый день, за ухом на кости вздулось, белое видать, на голос с той стороны не оборачивается.
Глеб положил ладони на стол.
– Это гнойник в среднем ухе, и он пошёл в кость, – сказал он. – Оттуда две дороги. Либо прорвёт наружу через перепонку, и всё кончится, либо через кость внутрь, к оболочкам. Второе – это неделя, много две, и после этого не спасает никто.
Аглая перекрестилась левой рукой.
– Ты бы её вылечил? – спросила Таисья.
– Проколол бы перепонку, выпустил и промывал бы, – сказал Глеб. – Это работа на четверть часа и после десять дней возни.
– Стало быть, ей нужен ты.
– Ей нужен любой, у кого есть тонкое, огонь и рука, – сказал Глеб. – Я такой один на сто вёрст, тут ты права.
Он подвинул вторую щепку.