Девочка разжала ладонь и заснула, и во сне у неё дёргалась щека.
Таисья встала.
Устинья сидела на полу и глядела снизу вверх, и лучина у неё в руке дрожала.
– Ты не травница, – сказала она.
– Не травница.
– Травница мне бы сказала про мышиный корень и про наговор. – Устинья говорила ровно, и оттого страшно. – Ты сказала «перепонка». Ты сказала «под кость». Ты держала.
Таисья пошла к двери.
– Погоди, – сказала Устинья.
– Мне погреб дочерпать.
– Погоди, я спрашиваю.
– Не спрашивай нынче, – сказала Таисья, взявшись за скобу. – Нынче нам обеим лучше, чтоб ты не спросила.
Она вышла.
***
Устинья пришла ночью.
Таисья спала в кабацких сенях на рогоже, у самой двери, и проснулась оттого, что дверь пошла тише, чем ходила у пьяных.
Она села и не стала шарить нож.
– Я одна, – сказала Устинья из темноты.
– Вижу.
– Как ты видишь, тут темно.
– Слышу, – сказала Таисья. – Одна дышит одним.
Устинья села на корточки у порога.
– Он тебя послал?
– Кто?
– Не ври мне, – сказала Устинья. – Я тут второй год живу и вру каждый день, я вранье слышу, как ты дыхание. Он тебя послал?
Таисья подумала две секунды.
– Меня никто не посылал, – сказала она. – Я сама пошла.
– Ты от него?
– От него.
Устинья закрыла лицо руками и посидела так, и не заплакала, и отняла руки.
– Он жив?
– Жив.
– Здоров?
– Здоров, – сказала Таисья. – Воду носит.
Устинья засмеялась беззвучно, страшно, одними плечами.
– Воду носит, – повторила она. – Ну конечно. Он и дома воду носил. Он ничего другого не умеет, у него руки к коромыслу приросли.
– Он умеет ещё, – сказала Таисья. – Он умеет молчать так, что его два года никто не поймал.
– Его поймали.
– Его поймал наш барин. Это разное.
Устинья утёрла лицо ладонью.
– Ты мне скажи одно, – сказала она. – Он им носит или он им перестал носить?
Таисья не ответила сразу.
– Перестал, – сказала она.
– Господи.
– Он сам выбрал. Его не неволили, его спросили.
– Спросили, – сказала женщина. – Спросили. – Она качнулась вперёд и назад. – У него дочь тут. Его спросили, а дочь тут. Что ж он ответил, дурак?
– Он ответил, что понесёт.
– Так он понёс?
– Он понёс ложь, – сказала Таисья. – И через четыре дня, а может, через три, у вас тут переменится всё.
Устинья перестала качаться.
– Стало быть, идут за нами.
– Идут.
– За мной или за ней?
– Не знаю.
– Знаешь, – сказала женщина. – За ней. Я им не нужна, я при ней сторож. Меня они и кормить бы не стали.
В сенях было тихо. За стеной кто-то ворочался на лавке и стонал во сне.
– Слушай меня, – сказала Таисья. – Двор ваш берётся. Я его два дня считала. Плетень глухой, воротца не запираются, собака старая и меня уже не облаивает, задние ворота на проулок, а столб у них шатается, я его плечом свалю. От проулка до ольшаника триста шагов, от ольшаника до старой гати три версты. Ночью, в темень, вас с ней можно свести за полчаса, и до свету никто не хватится.
Устинья слушала, не перебивая.
– А потом? – сказала она.
– Потом на гать и на север. Там наши.
– А потом?
– Что потом?
– А потом, – сказала Устинья, – через день на этой улице встанут серые и станут спрашивать, кто чинил погреб у кабатчика. И им опишут тебя, и всякий скажет, что прохожая была с севера, потому что я это слышала своими ушами, и Пелагея слышала, и девка твоя языкатая. И тогда они поймут не то, что я сбежала. Они поймут, что за мной приходили от Игната.
Таисья молчала.
– И тогда, – сказала Устинья, – они возьмутся за него по-настоящему. Не за то, что он соврал. За то, что мы у него из рук ушли. – Она наклонилась ближе. – Ты соображаешь, что я тебе говорю? Покуда я тут сижу смирно, я его держу живым. Не он меня. Я его.
– Он и без того не жилец, – сказала Таисья.
– Ты этого не знаешь.
– Я это видала. Я видала, как барин с ним говорил.
– Твой барин, – сказала Устинья, – всё, что мог, уже сделал: он моего мужика спросил вместо того, чтоб велеть. Мне от этого не легче ни на волос, а ему, я думаю, стало.
Таисья сжала кулак и разжала.
– Есть ещё одно, – сказала Устинья. – Про что ты не знаешь и я тебе скажу, потому что ты за этим шла.
– Говори.
– Тут не мы одни.
– Где не одни?
– В Гарях одни, – сказала Устинья. – А по уезду не одни. Прошлой осенью тут стоял мальчишка, годов восьми. Три недели стоял, при мне. Тихий такой, всё под лавкой сидел. После за ним приехали и увезли.
Таисья подалась вперёд.
– Куда?
– На Устье, – сказала Устинья. – На мельницу. Я слыхала, как хозяин с приезжим говорил на дворе: мол, отвези на Устье, там пусть кормится, там мельник ордену обязанный.
– Точно на мельницу?
– Точно на Устье, а мельница там одна, – сказала Устинья. – Я, девка, за два года выучилась слушать через стену лучше, чем в церкви.
Таисья сидела в темноте и считала.
Устье было в двух днях от Гарей в другую сторону, вверх по реке, и от северного двора туда выходило дней пять и ни одной дороги, которую бы держали свои.
– Ты его помнишь? – спросила она. – Мальчишку.
– Помню.
– Какой?
– Русый. Худой. Молчит. – Устинья помолчала. – У него на левой руке пальца не хватает, мизинца. Он говорил, отцу помогал тесать и не убрал.
Таисья медленно выдохнула.
– Это Дмитриев, – сказала она.
– Не знаю, чей. Мне не сказали.
– Это Дмитриев, – повторила Таисья. – Плотников сын.
Устинья встала.
– Тогда у твоего барина двое, – сказала она. – И оба врозь, за полсотни вёрст. Так их и разводят.
Она пошла к двери и у двери остановилась.
– Ты ему передай, водоносу моему, две вещи. Что мы живы. И что я на него не серчаю.
– Передам.
– Не передашь, – сказала Устинья. – Ты не дойдёшь до него с этим, у тебя другого много. Но ты соври, что передала.
Дверь пошла тихо, тише, чем у пьяных, и закрылась.
***
Наутро Таисья дочерпала погреб, натаскала песку с берега, перестелила три доски на подкладки и получила от кабатчика полтину и щи.
Уходить она собралась к полудню и нарочно собиралась на виду.
– Далёко? – спросил кабатчик.
– В северный город, к тётке.
– Дура, – сказал кабатчик. – Нынче на север не ходят.
– Отчего?
– Оттого, что там боярин с камнем сидит, и вокруг него, слышь, серые ходят кругами, как воронье. – Он поскрёб брюхо. – Мне третьего дня проезжий сказывал: две недели ещё, и там будет так, что мимо не пройдёшь.
– Мне не мимо, мне через.
– Ну и дура.
Она поклонилась и вышла.
На улице было пусто, шёл мелкий дождь, и от кабацкого крыльца до колодца было двадцать шагов.
На срубе сидел человек в мещанском кафтане.
Ремня при нём нынче не было. Он сидел просто так, положив руки на колени, и глядел на неё.
Таисья прошла мимо и поклонилась, как кланяются прохожие.
– Погоди-ка, – сказал человек.
Она остановилась.
– Уходишь?
– Ухожу.
– Погреб дочерпала?
– Дочерпала.
– Быстро, – сказал человек. – Я думал, ты дня четыре провозишься.
– Мне за четыре не платят.
Он покивал.
– А скажи, – проговорил он, – ты которой дорогой пойдёшь? Большаком или задворками?
– Большаком.
– Задворками короче.
– Мне не короче, – сказала Таисья. – Мне на большаке подвода попутная попадётся. Я с ноги сбилась, у меня онучи мокрые.
– Это верно, – сказал человек. – Онучи мокрые – самое последнее дело.
Он поглядел на её ноги, и Таисья стояла и позволяла глядеть.
– Ты вот что, – сказал он. – Ты, как пойдёшь, у крайней избы не срезай через огород. Там пёс злой.
– Спасибо, дядя.
– Не за что.
Она пошла.
Она шла по большаку, не оглядываясь, и считала шаги, и на трёхстах шагах поле кончилось и начался бугор, и с бугра дорога опускалась и Гари пропадали из виду.