Слышно было всё, вплоть до того, как ставят кружку.
Таисья черпала и слушала.
Сперва наверху ругались из-за соли. Потом кто-то пел. Потом сели двое, и один был приезжий, а второй – тот, что чинил ремень у колодца, и она узнала его по голосу с первого слова, потому что голос у него был плоский, как лицо.
– Что, воротились? – спросил плоский.
– Воротились, – сказал приезжий. – Третьего дня. Злые как черти.
– Далеко гоняли?
– На Сухово. – Приезжий засмеялся. – Стояли на гати, шесть ден мокли, а после снялись и всей девяткой пошли низом, потому что вести пришли, что подвода свернула на Сухово. Пришли туда – а там мужики картошку сажают. Ни подводы, ни колеи.
– Ну.
– Что ну. Старшой ихний сел на пень и сидел час.
Наверху заскрипела лавка.
– Стало быть, водили, – сказал плоский.
– Стало быть, водили.
– А кто водил?
– А это уже не моего ума, – сказал приезжий. – Это они сами будут разбираться. У них, слышь, порядок такой: коли весть пришла с двух концов и обе сошлись, а вышло враньё, – значит, оба конца ломать.
– Оба.
– Оба, – сказал приезжий с удовольствием. – Мне на посту сказывали: за такое не спрашивают, кто виноватее. Оба и всё, что при них.
Наверху помолчали.
– Долго они будут разбираться? – спросил плоский.
– Дён пять уже разбираются.
– Стало быть, скоро.
Таисья стояла в погребе по щиколотку в воде, с ведром в опущенной руке, и глядела в четыре доски над головой.
Пять дней.
Считать плотник начал шестого дня. Стало быть, нынче у него на плахе восемь зарубок, а завтра будет девять.
Она подняла ведро и понесла его наверх, и на верхней ступени переставила ноги так, чтоб не шаркнуть.
***
Девочку она увидела на другой день, у поленницы.
Та сидела на корточках, боком, привалившись головой к дровам, и держалась ладонью за ухо, и не плакала.
Таисья прошла мимо с ведром, вернулась и села рядом на чурбак.
– Тепло к нему держишь?
Девочка поглядела снизу.
– Чего?
– К уху тепло держишь, спрашиваю. Мамка велела?
– Она мне тряпку грела, – сказала девочка. – Тряпка стыла.
– Тряпка всегда стынет. Тряпкой глупо.
– А чем?
– Солью, – сказала Таисья. – Соль на сковороде калят, ссыпают в мешочек и держат. Она час не стынет.
Девочка подумала.
– У нас соли мало.
– На ухо надо с горсть. Горсть-то есть?
– Не знаю. Мамка не даст.
– Отчего не даст?
– Она ничего не даёт брать, – сказала девочка. – Она говорит, мы не свои.
Из-за угла вышла женщина в тёмном платке и остановилась.
Она не вскрикнула и не побежала. Она стояла и глядела, и по тому, как она поставила ноги, Таисья поняла, что бегать эта баба уже отучилась, а вот стоять между чужим и своим ребёнком выучилась крепко.
– Настя, – сказала женщина. – Иди в избу.
Девочка встала и пошла, держась за ухо.
Женщина осталась.
– Ты кто?
– Прохожая. У кабатчика погреб чиню.
– Ты с ней не говори.
– Я ей про соль сказала, – сказала Таисья. – У неё в ухе гноится. Ты слыхала, как она головой к дровам жмётся? Ей холодное к уху тянет, оттого что горит.
– Я знаю, что у неё в ухе.
– Знаешь, а тряпку греешь.
Женщина шагнула ближе.
– У меня, – сказала она тихо и часто, – мокрого места на дворе нету, куда бы я могла сесть с ней и никто не глядел. Ты мне будешь говорить про соль?
Таисья помолчала.
– Не буду, – сказала она. – Дай гляну ухо.
– Не дам.
– Тогда я тебе так скажу, а ты делай как знаешь. – Таисья поставила ведро. – Коли из уха потечёт – это хорошо, значит прорвало и жар спадёт. Коли не потечёт, а она перестанет на голос оборачиваться с той стороны и станет спать не на том боку – это худо, это внутрь пошло, и тогда ей надо лекаря, а не соль.
Женщина глядела на неё.
– Ты откуда это знаешь?
– Я при лекаре два года жила.
– Где?
– На севере, – сказала Таисья.
Женщина не изменилась в лице. Она просто перестала дышать на один вдох, и Таисья это увидела, потому что смотрела не на лицо, а на горло.
– Ступай отсюда, – сказала женщина.
– Уйду.
– Нынче ступай. Не завтра.
– Погреб не дочерпан, – сказала Таисья. – Уйду завтра, как все уходят. Уйду нынче – кабатчик станет спрашивать, отчего, и на всю улицу разнесёт, что прохожая сбежала. Тебе это надо?
Женщина стояла.
– Не надо, – сказала она.
– Ну вот и я так думаю.
Таисья подняла ведро и понесла его к воротам, и на середине двора женщина сказала ей в спину, негромко:
– Соли я возьму у Пелагеи. Она мне даст, я ей за то шерсть чешу.
– Возьми две горсти, – сказала Таисья, не оборачиваясь. – На два раза.
***
За ней пришли перед вечером.
Таисья выносила предпоследнее ведро, и женщина в тёмном платке стояла у воротец в плетне и держала их открытыми.
– Иди сюда.
– Мне ведро донести.
– Донеси и иди. – Она отступила, давая пройти. – Меня Устиньей звать. Тебе это знать незачем, а я скажу, потому что просить буду.
Заднюю избу топили по-чёрному, и потолок в ней был закопчённый, а окошко одно и затянуто пузырём. Девочка лежала на лавке, свернувшись, лицом к стене.
– Настя, – сказала Устинья. – Повернись.
Девочка не повернулась.
– Не трожь её, – сказала Таисья. – Пусть лежит как лежит. Свет дай.
Устинья зажгла лучину и встала с ней у изголовья.
Таисья села на край лавки, вытерла ладони о подол и подышала на них, потому что руки с улицы были мокрые и холодные, а барин всегда дышал на руки, прежде чем взять человека.
– Настя, – сказала она. – Я тебе ухо не трону. Я его только сверху погляжу.
Девочка молчала.
– Хочешь, я тебе руку дам подержать? Держи и жми. Как больно станет – жми сильнее, я пойму.
Маленькая горячая ладонь легла ей в руку и стиснула сразу, впрок.
Таисья отвела волосы от уха.
Раковина была красная и горячая. За ухом, на кости, вздулось мягкое, и когда Таисья тронула это мягкое мизинцем, девочка вскинулась и стиснула ей руку так, что хрустнули пальцы.
– Тихо, тихо. Всё, не трогаю.
Она подняла лучину ближе и заглянула внутрь.
В глубине, в ушном ходе, стояло белое.
– Устинья.
– Ну.
– Она на этом ухе спит?
– Не спит. Она на нём и лежать не может.
– А на голос с этой стороны оборачивается?
Устинья постояла.
– Нынче не оборачивалась, – сказала она. – Я думала, дуется.
Таисья положила ладонь девочке на лоб и подержала. Лоб был сухой и горячий, и жар шёл ровный, не гуляющий.
– Слушай меня и не голоси, – сказала она. – Соль ей больше не грей. Жар держится третий день, за ухом вздулось на кости, и белое видно. Оно копится и не выходит.
– Что делать?
– Тут надо резать, – сказала Таисья. – Не ухо. Прокалывать перепонку, чтоб гной вышел наружу. Это делают тонким, калёным, за один раз, и после два дня она спит. Барин наш это делал при мне трижды, и я держала.
– Ты сможешь?
– Нет.
Устинья опустила лучину.
– Я держала, – сказала Таисья. – Я не делала. Я ей ткну и оглушу её на всю жизнь, а то и хуже.
– А что хуже?
– Хуже – это когда оно не наружу пойдёт, а внутрь, под кость. Тогда через неделю у неё голова заболит по-настоящему, и её вырвет, и она заснёт и не проснётся.
Устинья села на пол у лавки.
– Через неделю, – повторила она.
– Может, и не через неделю. Может, прорвёт само, и потечёт, и всё обойдётся. Так бывает чаще, чем худо. – Таисья гладила маленькую руку большим пальцем. – Ты меня слушай дальше. Что можно нынче: тепло сухое к уху, но не жечь. Лук печёный, тёплый, к затылку и за ухо – он мягчит и тянет. Пить ей давай побольше, хоть насильно. И не клади её на здоровое ухо, клади на больное, чтоб текло вниз, коли потечёт.
– На больное?
– На больное. Ей будет противно, а ты клади.
– А ежели не потечёт?
– Тогда ей нужен человек с руками, – сказала Таисья. – И нужен он ей не через месяц.