Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Пусть торг. Цена, которую платят с открытыми глазами, – уже не цена.

– Ты опять что-то нашёл, – сказала Ольга, не подымая глаз от своей грамоты.

Глеб вздрогнул.

– Как ты определяешь?

– Ты замираешь, когда находишь важное. И белеешь чуть-чуть. Вот как сейчас.

Она наблюдала за ним, даже не глядя, тем боковым вниманием, которое у неё было таким же ремеслом, как у него.

– Нашёл, – сказал он, не отпираясь, потому что отпираться перед ней давно стало бесполезно. – Про ту забытую Силу. Тяжёлое.

– Насколько тяжёлое?

– Цена у неё страшная. Те, кто ею владел, платили жизнью. Копили Силу за счёт лет. И сходили с ума от того, что она с ними делала.

Ольга отложила грамоту. Посмотрела на него внимательно.

– И ты думаешь, что ты из таких.

Это был не вопрос.

– Теперь понятно, почему ты ищешь так упорно. Тут дело в тебе самом, Калитин. Ты ищешь то, что сидит внутри, и цену за это.

Глеб молчал. Она снова подошла слишком близко, почти к самому дну. Ни названия, ни точного знания у неё не было, но суть она поймала: под видом отвлечённого знания он искал собственный приговор.

И он принял решение, которое обдумывал не одну ночь. Она подошла так близко, что отвечать пустотой стало опаснее, чем приоткрыться. Полуправдой он её больше не удержит: она умна и увидит фальшь. А доверием, отмеренным и точным, – может, и привяжет крепче любой стены.

– Да, – сказал он тихо. – Я ищу про себя. Во мне есть Сила, Ольга. Редкая, запретная, за которую жгут; в Академии такую не меряют.

– Какая?

– Не скажу. Причина другая. – Он выдержал её взгляд. – Само это знание опасно для того, кто его носит. Орден жжёт носителей и тех, кто знал о них и молчал. Я не хочу тебя под этот огонь.

– А что тогда говоришь?

– То, что ты права. Я ищу не из любопытства. Я ищу, как остаться собой и выжить, нося в себе то, что обычно убивает. – Он помолчал. – Вот вся моя тайна. Бо́льшую её часть я тебе сейчас отдал. Хватит с тебя пока?

Ольга смотрела очень долго. И Глеб видел, как в её холодной умной голове укладывается услышанное. Не с испугом – с тем сосредоточенным вниманием, с каким она принимала всё трудное.

– Ты понимаешь, что сейчас сделал, – сказала она наконец, тихо.

– Понимаю.

– Ты отдал мне то, чем меня могут сжечь. И чем я могу сжечь тебя. Один донос – и Калитина нет. – Она подалась вперёд. – Зачем? Ты же расчётливый. В чём расчёт?

– Нет расчёта.

– Не верю.

– Точнее, расчёт другой. – На этот раз он говорил без второго дна. – Я устал держать стену со всеми, Ольга. От Аскольда, от Эльжбеты, от Ордена – держу и буду держать. А с тобой стена не работает: ты её насквозь видишь.

– И что тогда?

– И я подумал: либо врать тебе дальше, покуда ты сама не докопаешься и не отвернёшься от лжи, либо довериться. Я выбрал довериться.

– Отчего?

– Оттого, что человек, который видит меня настоящего и не отворачивается, мне нужнее, чем ещё одна стена. – Он чуть пожал плечом. – Вот и весь расчёт. Хочешь – зови это глупостью. Но я её сделал с открытыми глазами.

В закрытом отделе было тихо. Лампа потрескивала, бросая тени на тысячи забытых книг. Ольга молчала. Глеб видел: в тёмных глазах у неё складывалась заново вся картина, которую она строила про него весь этот месяц.

– Дурак ты, Калитин, – сказала она наконец.

Без злости.

– Доверять наследнице чужого рода, которую знаешь месяц, тайну, за которую жгут. Дурак. – Она помолчала, и уголок губ у неё дрогнул. – Но дурак честный. А честных я не встречала так давно, что уж и забыла, какие они.

Она протянула руку через стол. Пальцы остановились в волосок от его руки. И сказала твёрдо:

– Я тебя не выдам. Слышишь? Что бы между нами дальше ни вышло – не выдам.

– Я не прошу клятв.

– А я не тебе её даю. – Ольга не убрала руку. – Я даю её потому, что ты единственный, кто счёл меня достойной правды. Этого, Калитин, я не забываю. Никогда.

Глеб чувствовал, как внутри отпускает то, что он держал сжатым две жизни. Он доверился. Впервые по-настоящему. И мир не рухнул.

– Странно, – сказал он.

– Что странно?

– Легче стало. Я думал, будет страшнее.

Аглая говорила: носитель Глотающей всегда остаётся один. Всякий, кого подпустишь, станет силой или слабостью.

Глеб смотрел на Ольгу Зорину, на её почти протянутую руку, и думал, что старуха, может, и права. Но нести всё одному – это и был тот путь, что свёл с ума всех до него. А он выбирал другой. Дом с постояльцами. И живых, которым можно доверить угол.

– Спасибо, Ольга, – сказал он.

– Молчи уж. – Она отдёрнула руку и спряталась за привычную сухость, но поздно: он успел увидеть. – И давай работать. У тебя турнир через две недели, а ты раскис, как девица.

– Работаем.

– Ищи свою забытую Силу. А я буду искать, чем она тебя не убьёт. Вдвоём. Раз уж ты меня впутал.

И они склонились над книгами – двое, в тусклом свете, среди памяти мёртвых родов. Только теперь это были не двое, делящих тишину.

Это были двое, делящих тайну. И Глеб, переворачивая ветхую страницу, впервые за обе свои жизни не чувствовал той сосущей привычной пустоты, что зовётся одиночеством.

За стенами падал снег. До турнира оставалось две недели. А в груди у него, рядом с тусклым Зерном у самой грани и спящим огневым жильцом, лежало новое, незнакомое и опасное чувство. Что он больше не один.

Глава 13 Эльжбета ещё ближе

– Сёмка, не тяни! – крикнул наставник. – Меньше бери, тебе не по силам!

– Возьму, – сказал Сёмка.

Он был тихий, старательный, из небогатых, такой же нижний, как Глеб. Огневик слабый, ранг едва за Камень. И усердный сверх меры – на турнир метил, как все.

– Сёмка!

– Я возьму.

Глеб увидел беду за миг до того, как она случилась. Марево над парнем задрожало и пошло рябью. Перегрузка. Срыв.

– Отпускай! – сказал Глеб, вставая. – Отпускай, слышишь!

Сёмка не услышал. Огонь, который он тянул для удара, рванулся обратно. Внутрь, на самого носителя. Так бывает, когда слабый берёт через силу: стихия, не находя выхода, бьёт по хозяину.

Парня отбросило и скрутило, он закричал коротко и страшно и осел на пол, выгнувшись дугой. Изо рта пошла пена. Лицо посинело. Зал ахнул и отшатнулся.

Наставник, старый и медлительный, заковылял к парню, и по лицу было видно, что он не знает, что делать: одарённые умели жечь, а не лечить, и срыв Силы, бьющий изнутри, был для них загадкой.

– Лекаря! – крикнули от двери. – Бегите за лекарем!

– Лекарь в другом крыле, – сказал кто-то.

– Так бегите!

Он не думал. Тело двинулось само – тем рефлексом, который вбивался в него двадцать лет в полевых палатках, где между «смотреть» и «делать» нет зазора. Глеб был у парня прежде, чем решил идти.

Упал на колени, и руки уже работали. Синее лицо, пена, судорога, выгнутая спина. Он читал это мгновенно, как читал когда-то раненых. Язык запал и перекрыл дыхание – оттого синева. Судорога – удар Силы по нутру: сейчас отпустит или убьёт. Первое – дыхание. Без дыхания всё прочее не важно.

– Держите ему голову, – бросил он наставнику. – Не сильно. Вот так.

– Я… что делать-то?

– Держите и не мешайте.

Старик, опешив от командного тона, подчинился. Глеб повернул Сёмке голову набок, пальцами разжал сведённую челюсть, вычистил пену, вытянул запавший язык. Грудь у парня дёрнулась.

– Воздух пошёл, – сказал Глеб.

– Он же весь синий!

– Отходит уже. Глядите на губы, а не на лоб.

– А судорога?

– Судорога сама отпустит. Она всегда отпускает, если человек до этого дышит.

– А если не отпустит?

– Тогда это уже не судорога, а другое, и тогда мы его не спасём. – Глеб не поднял головы. – Мне надо, чтоб он до этого дышал и головой об пол не бился. Остальное не моё дело.

Он придержал бьющееся тело – не пережимая, а гася рывки. Держать припадочного надо так, чтоб он не расшибся, и никак иначе: прижмёшь – порвёшь ему мышцу, и после месяц не встанет. Пальцы легли на шею сами. Частят, рвано, а есть. Значит, сердце тянет. Значит, есть за что держаться.

1405
{"b":"982732","o":1}