– Отпер.
– И живёт при вас.
– Живёт.
Эльжбета помолчала.
– Я думала, я вас понимаю, – сказала она. – Я четыре года про вас слышала и складывала себе человека. Складывался опасный.
– А вышло?
– А вышло хуже, – сказала Эльжбета. – Вышел человек, у которого во дворе живёт всё, что ему пригодится.
Глеб посидел.
– Верно, – сказал он.
– Вы даже не спорите.
– Мне вчера сказали, что во мне на четверть меньше, чем по весне, – сказал Глеб. – Спорить я нынче буду только с бумагами.
Он повернулся к ней.
– Эльжбета Яновна. Я вас буду просить.
Эльжбета подняла бровь.
– Просите.
– Мне нужно, чтоб вы остались, – сказал Глеб. – Не как гостья и не потому, что вам некуда. Мне нужно то, что вы умеете, и в этом дому этого не умеет никто: знать, кто куда поехал. У меня четыре дома в столице, откупщик на Тележной, Лысков в правлении, справщик, который слёт мне по частям сто девять дворов, и обитель, которая ждёт от меня наставления. И у меня нет ни одного человека, который умеет ходить по домам.
– Это не просьба, Калитин, – сказала Эльжбета. – Это опись.
Глеб помолчал.
– Верно, – сказал он.
Он поставил локти на колени.
– Тогда так, – сказал он. – Эльжбета Яновна, я вас прошу остаться и работать со мной, и я вас прошу потому, что мне без вас этого не сделать. Я это говорю вслух и при свидетелях, вон Захар стоит у поленницы третью минуту и слушает. Мне сорок минут назад велели просить прямо, а я не умею и учусь.
– Кто велел?
– Аглая, – сказал Глеб. – Она у меня по этой части старший.
Эльжбета сидела и глядела на него.
– Я останусь, – сказала она. – Но на трёх условиях, и я их назову сейчас, потому что после буду стесняться.
– Называйте.
– Первое, – сказала Эльжбета. – Мне жалованье.
– У меня нет денег.
– Я знаю, что у вас нет денег, – сказала она. – У меня их тоже нет, и оттого мне и надо жалованье. Не милость, Калитин, а жалованье, с числом и в книгу. Мне надо, чтоб я тут была не приживалка, а человек при должности. Иначе я через месяц начну вам грубить, а через два уеду, потому что я не умею жить с протянутой рукой, я умею только торговать.
Глеб подумал.
– Дам вексель, – сказал он. – За моей рукой, с числом, на жалованье с нынешнего дня, к уплате когда будет. Ольга Никитична впишет в книгу с нумером.
– Вы мне дадите бумагу на то, чего у вас нет, – сказала Эльжбета.
– Дам, – сказал Глеб. – У меня, Эльжбета Яновна, весь двор нынче стоит на бумагах, которых нельзя взять в руки. Одной больше.
Она усмехнулась, и это была первая её усмешка за двое суток.
– Второе, – сказала она. – Никто на этом дворе меня не жалеет. Ни Марфа, ни та рыжая, ни Зорина. Ежели меня начнут жалеть, я стану злая, и вам придётся выбирать между мной и всеми, и вы выберете всех, и правильно сделаете.
– Скажу всем, – сказал Глеб.
– Третье, – сказала Эльжбета.
Она замолчала и стала глядеть на конюшню.
– Третье трудное, – сказала она. – Ежели они за мной приедут, вы меня не отдадите, и я это знаю, оттого я и не стану вас просить об этом. Я вас про другое прошу. Ежели за мной приедут и я испугаюсь и сама пойду к ним, как пошёл ваш Игнат, – вы меня удержите. Силой. За волосы, ежели надо. Потому что я себя знаю, Калитин: я умею считать быстро, а под страхом я считаю ещё быстрее, и я вам в ту минуту приведу такой хороший счёт, что вы согласитесь.
Глеб глядел на неё.
– Обещаю, – сказал он.
– Не обещайте, – сказала Эльжбета. – Вы, я слышала, не обещаете.
– Одному я не обещал, – сказал Глеб. – Он уехал и не вернулся. Я после этого своё слово переменил.
Он встал.
– Вам обещаю, – сказал он.
***
Ночью он спустился в подпол.
Крышка стояла сама, как стояла все три недели с того дня, как приезжал очкастый, и держать было нечего.
Глеб поставил свечу на приступок, лёг животом на землю и положил ладони на камень по обе стороны черты.
Он лёг не подпирать.
Он лёг слушать, и слушал он не камень.
Он лежал в темноте, чувствуя лбом холод земли, и вёл ладонями по себе так, как вёл бы по чужому телу: под челюстью, под ключицей, между рёбер, к ложечке, туда, где у него с шестнадцати лет этого тела стояла та самая горсть, о которой Аглая говорила по весне.
Он не умел мерить себя точно. Он умел меньше: он умел помнить, как это было в прошлый раз.
По весне там было полно и глухо, как в закрытом амбаре.
Нынче там было место.
Он полежал, дыша в землю, и позвал холодного – не словом, а тем движением, каким зовут собаку, не окликая.
Тот не ответил.
Но за секунду до того, как Глеб перестал звать, где-то под ложечкой прошло короткое внимание – ровное, чужое, спокойное, – и оно было не на зов.
Оно было на слово «место».
Глава 14 Дно
Второго сентября с полуночи пошёл дождь и шёл двое суток, и на третьи в четвёртом часу утра на гати осела насыпь.
Она осела на семнадцать сажен, в том месте, где Стужин весной велел бить сваи и где их не добили, потому что кончилось железо.
Под насыпью в это время стояли двое с фонарём.
Одного выкинуло, второго взяло по пояс и сложило.
Его звали Данила, ему было тридцать четыре года, он пришёл на двор в июне со стороны Гарей, и у него в Никольском оставались жена и двое.
Его несли на воротном полотне четверть версты, и Ефимка бежал впереди и орал, и Глеб вышел на крыльцо прежде, чем тот доорал до половины.
– В подклет, – сказал Глеб. – Марфа, воду и щёлок. Аглая. Кузьма, свечи все, какие есть, и держать будешь ты. Таисья, руки мыть.
Он это сказал, ещё не поглядев на человека.
Он поглядел на него на столе, при четырёх свечах, и на то, чтоб поглядеть, у него ушло меньше времени, чем на распоряжения.
Правая нога ниже колена была не нога.
– Слушай меня, Данила, – сказал Глеб. – Ты меня слышишь?
– Слышу, барин.
– Ты меня будешь слышать ещё сколько-то, а после перестанешь, и это хорошо. – Глеб отвернул ему веко, поглядел, взял за кисть. – Тебе сейчас не больно, потому что тело обманывает. Через полчаса обманывать перестанет.
– Барин, я ходить буду?
– На двух не будешь, – сказал Глеб. – Я тебе сниму ниже колена. Оставлю столько, чтоб после ходил на деревяшке, и деревяшку тебе сделает столяр, и я скажу какую. Ты меня понял?
Мужик глядел в потолок.
– Понял, – сказал он.
– Тогда второе, – сказал Глеб. – Ты можешь помереть. Не от того, что я отрежу, а от того, что уже вылилось. Я тебе не обещаю. Я тебе говорю, что стану делать всё, что умею, и умею я это хорошо.
– Делай, барин.
Аглая уже разложила своё, и Таисья стояла у стола, и рукава у неё были подвязаны выше локтя.
Глеб работал час и десять минут.
Он работал так, как работал всегда: с жгутом из вожжевого ремня, тремя ножами, с пилой, вымытой в щёлоке, с корпией, отжатой в вине, с лоскутом кожи, оставленным на подошву, чтоб было чем закрыть.
Он говорил вслух всё, что делал, потому что при нём стояли трое, которые могли когда-нибудь остаться без него.
– Кузьма, свет ниже и левее. Держи ровно, не води.
– Веду.
– Не води. Аглая, дай второй жгут. Таисья, отпусти правое колено, ты его давишь в стол, ему и без тебя есть от чего дёргаться. Держи выше, за бедро, всем весом.
На пятидесятой минуте мужик перестал слышать.
На шестьдесят второй Глеб положил пилу и сказал:
– Кость чистая. Живём.
Он зашил, обложил и обвязал, и, покуда обвязывал, велел Марфе греть кирпичи и Захару достать из клети ту бутыль вина, которую держали не для питья.
Потом он вымыл руки, вышел из подклета на воздух и стоял под навесом, глядя, как с крыши льёт.
Он стоял и проверял себя.
Так проверяют шов: не больно ли, не тянет ли, держится ли.
Внутри было ровно.
Ни того сжатия под ложечкой, которое бывало у него в прежней жизни после каждого стола, ни дрожи в кистях, ни того короткого, злого и бессмысленного желания сесть на землю, которое он в себе знал и которым в прежние двадцать лет мерил, что он ещё живой.