В горнице стало так тихо, что стало слышно конюшню.
– Лицо, – сказала Аглая.
– Лицо, – сказал Глеб. – Лицо у человека делается изнутри, кривая. Всё, что мы читаем в лице, – это работа: он думает, боится, врёт, хочет есть, помнит мать. Вынь это – и останется гладкое. Не страшное. Ровное.
Он положил ладони на стол.
– Я его читал в июле, – сказал он. – Он стоял в десяти шагах, в чёрном, на жаре. Я поглядел ему на висок и не нашёл там ничего: ни жилы, ни движения, ни того малого шевеления кожи, по которому лекарь за три шага видит живого. Я тогда сказал вслух одно слово: осечка. Я думал, это оттого, что он не человек.
– А оттого? – сказала Ольга.
– А оттого, что он пустой, – сказал Глеб. – Пустое я читать не умею. И потухший осколок под полом я не умею читать по той же причине.
Он поднял голову.
– Они были как я, – сказал он.
***
Он сказал это ровно и без всякого нажима, и после этого никто в горнице не сказал ничего.
Аглая сидела, положив обе руки на стол, и глядела на них.
Эльжбета первая двинулась: она встала, дошла до кадки, налила себе воды и выпила, и, когда ставила кружку, у неё стукнуло об дерево.
– Калитин, – сказала она. – Вы это сейчас произнесли так, будто прочли по бумаге.
– Я так и прочёл.
– Вам девятнадцать лет.
– Девятнадцать, – сказал Глеб.
– Двадцать, – повторила Эльжбета. – И вы сидите тут и вслух рассказываете нам, что вас в конце ждёт кресло в чужой гостиной и тридцать пять минут молчания. И у вас при этом не дрогнула ни одна жила.
– Не дрогнула, – сказал Глеб.
– Отчего?
Глеб подумал.
– Оттого, что я это узнал, а не испугался, – сказал он. – Испугаться – это когда неизвестно. А тут я поглядел на него в июле и уже тогда что-то сложил, и не давал себе досложить до конца. – Он поглядел на свои руки. – Я четыре месяца читаю всех, кто ко мне приезжает. Я и его читал. Мне не хватало одного: как это может быть, чтоб живое стало таким. Нынче мне сказали, как. Мне даже легче.
– Легче, – сказала Аглая.
– Легче, кривая, – сказал Глеб. – Я знаю болезнь, а не порчу. С болезнью можно работать.
Аглая встала, обошла стол и остановилась перед ним.
– Дай руку, – сказала она.
Глеб подал.
Она взяла его руку не как берёт лекарь, а как берёт своя: обеими, за пальцы, и подержала, потом перевернула, потом положила свою сухую ладонь ему на грудину и постояла так, с закрытым живым глазом.
Стояла она долго.
– Говори, – сказал Глеб.
– Не хочу.
– Кривая. Я тебя в июле просил.
Аглая отняла руку.
– Меньше, – сказала она.
– Насколько?
– Я тебе, боярчик, по весне мерила, – сказала Аглая. – Тогда в тебе стояло полное, хоть и выжженное: горсть была пустая, а сама горсть – целая. – Она села на скамью. – Нынче горсть на четверть тоньше.
– Отчего?
– А я почём знаю, – сказала Аглая. – Может, оттого, что ты шесть ночей черту руками держал. Может, оттого, что ты по весне одного жильца в камень вбил. А может, милый мой, оттого, что тебя уже начали.
– Как это – начали? – сказала Ольга.
– А так, – сказала Аглая. – Не спрашивай меня, девка, я не знаю. Я не знаю, надо ли их для этого держать в дому, или можно и за полторы тысячи вёрст, покуда человек спит в дому, который ему подарили.
Ольга медленно повернула голову к Глебу.
– Глеб Андреевич.
– Молчи, – сказал Глеб. – Я это слышу.
Он посидел, глядя на скатерть.
– Аглая, – сказал он. – Я тебя спрошу один раз и после не стану возвращаться. Ты меня по весне лечила, в июле мерила, нынче опять мерила. Скажи прямо: у меня это идёт само или это кто-то делает?
– Не знаю, – сказала Аглая.
– Скажи, как думаешь.
– Думаю, что само, – сказала Аглая. – Ты, боярчик, за полгода отдал огневика в камень, шесть ночей держал крышку на своей спине, лечил, ездил и не спал. Этого хватит, чтоб убыло, и без всякой чужой руки. – Она поглядела на него своим глазом. – А только я тебе не побожусь. И оттого нам с тобой отныне надо мерить всякий месяц и писать в книгу с числом, как ты бумаги пишешь.
– Будем мерить, – сказал Глеб. – Пиши в тетрадь. Туда же, где починка.
***
Фалалея позвали с гати перед светом, потому что Глеб решил не тянуть.
Он пришёл сонный, в мокрых сапогах, и сел на скамью у двери, и Глеб сказал ему всё сразу, без подходов: одиннадцать записей, печать в пепле, костей нет, набело «сгорел дотла», четыре дома в столице, где топят и никто не живёт.
Фалалей выслушал.
Он сидел на скамье, поставив локти на колени, и глядел в пол, и молчал так долго, что Аглая пошла и налила ему квасу.
– Я был при трёх, – сказал он наконец.
– Знаю, – сказал Глеб. – Оттого и позвал.
– Двенадцатый год я не помню, я тогда в другом уезде служил, – сказал Фалалей. – А под Устюжной я стоял. И в Никольском стоял. И ещё раз, в восемнадцатом, под Кирилловом, и того в тетради, поди, нет, потому что там Печатник был не ваш.
– Что ты помнишь?
– Всё помню, – сказал Фалалей. – Я помню, что нас ставили кругом и не велели подходить. Я помню, что читали долго. Я помню, что дров навалили втрое против нужного и что жгли до утра, и я, дурак, думал: ишь, как боятся, что не догорит.
Он поднял голову.
– И я помню, что после нам велели строиться и уходить, а разгребали чужие, – сказал он. – Двое приезжих и при них третий. Я на них тогда даже не поглядел: приезжие и приезжие, у нас всегда приезжие.
– Ты видел, кого жгли?
– Видел, – сказал Фалалей. – Под Устюжной – мужика, годов пятидесяти. В Никольском – молодого, лет двадцати пяти, и он шёл сам и не орал, и я это запомнил, потому что орут все.
– Ты видел, как их привязывали?
Фалалей замолчал.
Он молчал, а Глеб не помогал ему, и Ольга стояла у печи и не вмешивалась.
– Не видел, – сказал Фалалей. – Нас ставили кругом, когда огонь уже шёл. Мы приходили на готовое.
Он поставил кружку на пол.
– Боярин, – сказал он. – Я двадцать три года ходил и брал, кого укажут, и я тебе в июле говорил, что я не добрый и не каюсь. Я и нынче не каюсь, я не умею. Только ты мне вот что скажи, потому что мне это надо услышать со стороны, а не в своей голове. – Он поглядел Глебу в лицо. – Я, стало быть, двадцать три года возил людей к костру, и людей на костре не было.
– Не всегда, – сказал Глеб. – Одиннадцать из ста девяноста четырёх.
– Одиннадцать, – сказал Фалалей.
– Тех, у кого была печать, – сказал Глеб. – Остальных, десятник, жгли по-настоящему. И это, ежели ты хочешь утешения, самое худое, что я могу тебе сказать: сто восемьдесят с лишним человек за девятнадцать лет сгорели за то, чтоб одиннадцать увезли тихо.
Фалалей встал.
– Я на гать пойду, – сказал он.
– Погоди.
– Не могу годить, – сказал Фалалей. – Ты мне, боярин, ничего не должен, а я тебе нынче должен сказать одно и после уйти. – Он взялся за скобу. – Я к тебе в июле пришёл спросить, по всей ли стране так. Ты сказал: не знаю, и я оттого и вернулся. А нынче ты знаешь, и я нынче знаю, и мне это, оказывается, было не надо.
Он вышел.
Слышно было, как он идёт по двору – не быстро, ровным шагом человека, который двадцать три года ходил строем.
– Он вернётся, – сказала Ольга.
– Вернётся, – сказал Глеб. – Он сорок минут посидит на бревне и вернётся, и после этого станет работать так, что его придётся останавливать. Он не умеет каяться, он умеет служить.
***
Эльжбета проспала не сутки, а девятнадцать часов, и вышла на другой день к вечеру, умытая, в чужом сарафане, потому что Марфа забрала её платье чинить и не отдала.
Сарафан был Устиньин, широковат, и она в нём держалась так же прямо, как в своём.
Глеб нашёл её на брёвнах у поленницы, где она сидела и глядела, как Степан выводит лошадей.
– Эльжбета Яновна.
– Садитесь, Калитин.
Он сел.
– Тот человек чистит лошадей, – сказала она. – Мне Прасковья за час рассказала про него всё, потому что ей рассказала ваша Марфа. Он отпер ворота, когда убили ваших.