Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

В горнице стало так тихо, что стало слышно конюшню.

– Лицо, – сказала Аглая.

– Лицо, – сказал Глеб. – Лицо у человека делается изнутри, кривая. Всё, что мы читаем в лице, – это работа: он думает, боится, врёт, хочет есть, помнит мать. Вынь это – и останется гладкое. Не страшное. Ровное.

Он положил ладони на стол.

– Я его читал в июле, – сказал он. – Он стоял в десяти шагах, в чёрном, на жаре. Я поглядел ему на висок и не нашёл там ничего: ни жилы, ни движения, ни того малого шевеления кожи, по которому лекарь за три шага видит живого. Я тогда сказал вслух одно слово: осечка. Я думал, это оттого, что он не человек.

– А оттого? – сказала Ольга.

– А оттого, что он пустой, – сказал Глеб. – Пустое я читать не умею. И потухший осколок под полом я не умею читать по той же причине.

Он поднял голову.

– Они были как я, – сказал он.

***

Он сказал это ровно и без всякого нажима, и после этого никто в горнице не сказал ничего.

Аглая сидела, положив обе руки на стол, и глядела на них.

Эльжбета первая двинулась: она встала, дошла до кадки, налила себе воды и выпила, и, когда ставила кружку, у неё стукнуло об дерево.

– Калитин, – сказала она. – Вы это сейчас произнесли так, будто прочли по бумаге.

– Я так и прочёл.

– Вам девятнадцать лет.

– Девятнадцать, – сказал Глеб.

– Двадцать, – повторила Эльжбета. – И вы сидите тут и вслух рассказываете нам, что вас в конце ждёт кресло в чужой гостиной и тридцать пять минут молчания. И у вас при этом не дрогнула ни одна жила.

– Не дрогнула, – сказал Глеб.

– Отчего?

Глеб подумал.

– Оттого, что я это узнал, а не испугался, – сказал он. – Испугаться – это когда неизвестно. А тут я поглядел на него в июле и уже тогда что-то сложил, и не давал себе досложить до конца. – Он поглядел на свои руки. – Я четыре месяца читаю всех, кто ко мне приезжает. Я и его читал. Мне не хватало одного: как это может быть, чтоб живое стало таким. Нынче мне сказали, как. Мне даже легче.

– Легче, – сказала Аглая.

– Легче, кривая, – сказал Глеб. – Я знаю болезнь, а не порчу. С болезнью можно работать.

Аглая встала, обошла стол и остановилась перед ним.

– Дай руку, – сказала она.

Глеб подал.

Она взяла его руку не как берёт лекарь, а как берёт своя: обеими, за пальцы, и подержала, потом перевернула, потом положила свою сухую ладонь ему на грудину и постояла так, с закрытым живым глазом.

Стояла она долго.

– Говори, – сказал Глеб.

– Не хочу.

– Кривая. Я тебя в июле просил.

Аглая отняла руку.

– Меньше, – сказала она.

– Насколько?

– Я тебе, боярчик, по весне мерила, – сказала Аглая. – Тогда в тебе стояло полное, хоть и выжженное: горсть была пустая, а сама горсть – целая. – Она села на скамью. – Нынче горсть на четверть тоньше.

– Отчего?

– А я почём знаю, – сказала Аглая. – Может, оттого, что ты шесть ночей черту руками держал. Может, оттого, что ты по весне одного жильца в камень вбил. А может, милый мой, оттого, что тебя уже начали.

– Как это – начали? – сказала Ольга.

– А так, – сказала Аглая. – Не спрашивай меня, девка, я не знаю. Я не знаю, надо ли их для этого держать в дому, или можно и за полторы тысячи вёрст, покуда человек спит в дому, который ему подарили.

Ольга медленно повернула голову к Глебу.

– Глеб Андреевич.

– Молчи, – сказал Глеб. – Я это слышу.

Он посидел, глядя на скатерть.

– Аглая, – сказал он. – Я тебя спрошу один раз и после не стану возвращаться. Ты меня по весне лечила, в июле мерила, нынче опять мерила. Скажи прямо: у меня это идёт само или это кто-то делает?

– Не знаю, – сказала Аглая.

– Скажи, как думаешь.

– Думаю, что само, – сказала Аглая. – Ты, боярчик, за полгода отдал огневика в камень, шесть ночей держал крышку на своей спине, лечил, ездил и не спал. Этого хватит, чтоб убыло, и без всякой чужой руки. – Она поглядела на него своим глазом. – А только я тебе не побожусь. И оттого нам с тобой отныне надо мерить всякий месяц и писать в книгу с числом, как ты бумаги пишешь.

– Будем мерить, – сказал Глеб. – Пиши в тетрадь. Туда же, где починка.

***

Фалалея позвали с гати перед светом, потому что Глеб решил не тянуть.

Он пришёл сонный, в мокрых сапогах, и сел на скамью у двери, и Глеб сказал ему всё сразу, без подходов: одиннадцать записей, печать в пепле, костей нет, набело «сгорел дотла», четыре дома в столице, где топят и никто не живёт.

Фалалей выслушал.

Он сидел на скамье, поставив локти на колени, и глядел в пол, и молчал так долго, что Аглая пошла и налила ему квасу.

– Я был при трёх, – сказал он наконец.

– Знаю, – сказал Глеб. – Оттого и позвал.

– Двенадцатый год я не помню, я тогда в другом уезде служил, – сказал Фалалей. – А под Устюжной я стоял. И в Никольском стоял. И ещё раз, в восемнадцатом, под Кирилловом, и того в тетради, поди, нет, потому что там Печатник был не ваш.

– Что ты помнишь?

– Всё помню, – сказал Фалалей. – Я помню, что нас ставили кругом и не велели подходить. Я помню, что читали долго. Я помню, что дров навалили втрое против нужного и что жгли до утра, и я, дурак, думал: ишь, как боятся, что не догорит.

Он поднял голову.

– И я помню, что после нам велели строиться и уходить, а разгребали чужие, – сказал он. – Двое приезжих и при них третий. Я на них тогда даже не поглядел: приезжие и приезжие, у нас всегда приезжие.

– Ты видел, кого жгли?

– Видел, – сказал Фалалей. – Под Устюжной – мужика, годов пятидесяти. В Никольском – молодого, лет двадцати пяти, и он шёл сам и не орал, и я это запомнил, потому что орут все.

– Ты видел, как их привязывали?

Фалалей замолчал.

Он молчал, а Глеб не помогал ему, и Ольга стояла у печи и не вмешивалась.

– Не видел, – сказал Фалалей. – Нас ставили кругом, когда огонь уже шёл. Мы приходили на готовое.

Он поставил кружку на пол.

– Боярин, – сказал он. – Я двадцать три года ходил и брал, кого укажут, и я тебе в июле говорил, что я не добрый и не каюсь. Я и нынче не каюсь, я не умею. Только ты мне вот что скажи, потому что мне это надо услышать со стороны, а не в своей голове. – Он поглядел Глебу в лицо. – Я, стало быть, двадцать три года возил людей к костру, и людей на костре не было.

– Не всегда, – сказал Глеб. – Одиннадцать из ста девяноста четырёх.

– Одиннадцать, – сказал Фалалей.

– Тех, у кого была печать, – сказал Глеб. – Остальных, десятник, жгли по-настоящему. И это, ежели ты хочешь утешения, самое худое, что я могу тебе сказать: сто восемьдесят с лишним человек за девятнадцать лет сгорели за то, чтоб одиннадцать увезли тихо.

Фалалей встал.

– Я на гать пойду, – сказал он.

– Погоди.

– Не могу годить, – сказал Фалалей. – Ты мне, боярин, ничего не должен, а я тебе нынче должен сказать одно и после уйти. – Он взялся за скобу. – Я к тебе в июле пришёл спросить, по всей ли стране так. Ты сказал: не знаю, и я оттого и вернулся. А нынче ты знаешь, и я нынче знаю, и мне это, оказывается, было не надо.

Он вышел.

Слышно было, как он идёт по двору – не быстро, ровным шагом человека, который двадцать три года ходил строем.

– Он вернётся, – сказала Ольга.

– Вернётся, – сказал Глеб. – Он сорок минут посидит на бревне и вернётся, и после этого станет работать так, что его придётся останавливать. Он не умеет каяться, он умеет служить.

***

Эльжбета проспала не сутки, а девятнадцать часов, и вышла на другой день к вечеру, умытая, в чужом сарафане, потому что Марфа забрала её платье чинить и не отдала.

Сарафан был Устиньин, широковат, и она в нём держалась так же прямо, как в своём.

Глеб нашёл её на брёвнах у поленницы, где она сидела и глядела, как Степан выводит лошадей.

– Эльжбета Яновна.

– Садитесь, Калитин.

Он сел.

– Тот человек чистит лошадей, – сказала она. – Мне Прасковья за час рассказала про него всё, потому что ей рассказала ваша Марфа. Он отпер ворота, когда убили ваших.

1628
{"b":"982732","o":1}