– Возьмёшь его – потянешь нить, – хрипел старик, угасая, торопясь высказать остаток. – Он один такой на весь наш конец, ходоков мало, они дороги кольцу, их берегут. Убери его или заставь говорить – и кольцо на время ослепнет и оглохнет в целом городе, и, может, впервые за триста лет чья-то рука дотянется по этой нити до них самих. Но берегись, лекарь. Он не я. Я старый и при смерти. А он в силе, при всех бумагах, при Ордене вась-вась, и он умнее нас с тобой, вместе взятых, оттого его кольцо и держит. Ты уже под ним. Он тебя срисовал давно. Он только ждёт, покуда ты… – Голос старика поплыл, смялся, ясность уходила из глаз, как уходит вода в песок. – …покуда я помру и крыша над тобой… падёт. Тогда он тебя и… приберёт. Не Радим. Радим по краю. А Жильцов – в самую сердцевину…
Ясность погасла. Глаза Острожского закатились, и он ушёл – не в смерть ещё, Глеб держал пальцы на жиле и чуял слабый, редкий, но ход, – ушёл в то последнее глухое забытьё, из которого уже не всплывают на голоса, где тело доживает само, без хозяина. Он сказал, что второго раза не будет. Второго раза не было. Волк истратил последнюю ясность на имя своего ходока и опустился на дно, унеся с собою всё, что мог бы ещё добавить, – как, где, чем взять Жильцова, чем его прижать, где у самого ходока слабина. Осталось голое имя. Имя и ужас.
Глеб сидел над спящим врагом, над спасённой ещё раз, ненадолго, чужой жизнью, и держал в себе это имя, как держат раскалённый уголь голой ладонью. Аникей Петрович Жильцов. Человек, что нынче внизу, за две лестницы, сидит над своим голым столом и ждёт его, Глеба, с обычным своим приглядом. Шея кольца. И одновременно – рука, что держит поводок на самом Глебе. Он посидел ещё, пока унималось его собственное частящее сердце и остывший пот сходил со лба, пока руки не перестали выдавать дрожь. Волку он больше был не нужен нынче – тот ушёл на самое дно, куда не докличешься. А внизу ждал живой, и к живому надо было спускаться с ровным лицом.
За дверью скрипнула половица.
И раздался негромкий, ровный, ласковый голос, от которого у Глеба враз пересохло во рту, – голос, который он теперь, узнав, не сможет уже слышать по-прежнему.
– Лекарь. Отчего заперто? – Аникей Петрович Жильцов стоял по ту сторону двери, за вершком дерева, и голос его был спокоен, как всегда. – У его сиятельства двери не запирают. Отопри-ка. Проведать хочу, каково там наше сокровище.
И Глеб, вслушиваясь в этот знакомый ласковый голос, впервые различил в нём то, чего месяц не слышал, а теперь, узнав, не мог не слышать. Под мягкостью, под всегдашней вкрадчивой заботой ровно и холодно текла сталь – та самая безжалостная, нечеловеческая сталь, какую Глеб знал изнутри, из собственной груди, где жил мертвец. Это был голос слуги, что печётся о хозяйском сокровище, – а из-под голоса проступало другое, глядящее на «сокровище» так же, как глядел сам Жильцов на умирающего господина: прикидывая срок. За дверью стоял не управляющий. За дверью, за одним вершком соснового дерева, стояло само кольцо, обращённое к Глебу ласковым лицом, и вежливо просило отпереть.
Глеб поднялся. Согнал с лица всё, чего нельзя было показывать, – так, как согнал бы участливое выражение над безнадёжным, чтоб тот не прочёл приговора, – и пошёл к двери. За спиной у него доживал на подушках спасённый им убийца его родителей, унёсший в глухое забытьё половину тайны. А впереди, за вершком дерева, ждало отпереть само невидимое, назвавшее себя нынче по имени.
Глава 11 Личина
За вершком соснового дерева стоял ходок кольца и ждал, чтоб ему отперли.
А Глеб стоял по эту сторону – с оборванным именем на губах, с двумя нечистыми жильцами внутри, над спящим волком, что этого ходока выследил и за то, похоже, помирал, – и знал, что сейчас надо отодвинуть щеколду, впустить своего палача и не дать тому прочесть по лицу, что лекарь минуту назад узнал, кто он такой.
«Держи лицо. Ты умеешь. Ты всю жизнь держишь ровное, участливое лицо над теми, кому уже вынес приговор, чтоб они не прочли его в тебе прежде срока. Держи и теперь. Только помни, кто перед тобой. Не Гриша-дурак. Не Радим, что читает пепел зовом. Этот читает без всякого зова – глазом, ухом, тем звериным чутьём на чужую фальшь, которым кольцо его и отобрало. Он тридцать лет вил верёвки из паука, которого не проведёшь. Одна дрогнувшая жила у тебя на виске, одно лишнее слово – и он поймёт, что ты знаешь. А как поймёт – ты не доживёшь до заката».
Глеб отёр лицо ладонью – будто от усталости, а на деле стирая с него всё, что нельзя было показать. Составил заново то, что должно было на нём стоять: измученного, выжатого до дна лекаря, у которого за дверью только что чуть не помер под руками хозяин. И это было нетрудно составить, потому что всё это было правдой. Он не играл беду – он ею прикрывался. Он спрятал одно оборванное имя за целой ночью настоящей, честной, всем видимой беды, как прятал важное всю жизнь, – за ремеслом.
Отодвинул щеколду. Отпер.
Аникей Петрович Жильцов вошёл – гладкий, ровный, будто и не с рассвета на ногах, будто и не сидели у ворот серые. Он оглядел спальню одним неспешным взглядом, что снимал всё разом: запертую изнутри дверь, отосланную сиделку, миску с тёмной кровью у постели, канцлера на подушках, серого до синевы и недвижного, и лекаря, что стоял над ним, шатаясь от двух ночей.
И странно, страшно было Глебу глядеть на этого гладкого человека новыми, знающими глазами. Месяц он видел управляющего – дотошного, вездесущего, неприятного, но управляющего. А нынче на том же месте, в том же сером кафтане, стоял ходок кольца, лицо невидимого, тот, по чьему слову двенадцать лет назад осиротили мальчишку Калитина. Всё в Жильцове осталось прежним – та же неспешность, та же гладкость, – а сделалось другим, как делается другим знакомый предмет, о котором вдруг узнаёшь, что он живой и следит. Оба жильца внутри у Глеба почуяли эту перемену разом и подобрались: огневик – испугом, холодный – ровным охотничьим вниманием, с каким встречал он всякую крупную дичь. Глеб придавил обоих. Держать нынче приходилось не двоих – троих: двух жильцов да собственное лицо, и всё это на донышке двухсуточной пустоты.
– Заперся, – проговорил Жильцов. Не спросил – отметил. – У его сиятельства двери не запирают, лекарь. Тут за всякой дверью должен быть мой глаз. А ты заперся. Отчего?
– Оттого, Аникей Петрович, что его сиятельство нынче ночью отходил, – ответил Глеб, и голос свой он держал усталостью, не спокойствием, потому что спокойным ему быть было нельзя, а усталым – в самый раз. – Сердце встало было совсем. Я его выхаживал, кровь пускал, вон, миска. При таком деле мне лишний глаз в дверях не помощник, а помеха: заглянет кто некстати, дёрнет руку, охнет – и всё. Я запер, чтоб не мешали умирающему цепляться за жизнь. Гриша тебе скажет – я и его от двери гнал.
Жильцов подошёл к постели. Наклонился над стариком – близко, внимательно, – поглядел на сизые губы, на неровно ходящую грудь, на закаченные под веки глаза. И Глеб, глядя на это со стороны, увидел то, чего месяц не умел разглядеть, а теперь, зная, не мог не видеть: Жильцов смотрел на своего умирающего господина не как верный слуга на хозяина, у которого болит сердце. Он смотрел, как смотрит приказчик на товар, что портится, – прикидывая срок. Сколько ещё простоит. Когда спишется. Он не горевал. Он считал.
«Он и вправду его не жалеет. Тридцать лет при нём – и ни капли. Оно и понятно: волк ему не хозяин, волк ему – порученное дело, которое подходит к концу. Он приставлен был стеречь Острожского для кольца, вести его к делу и от дела, а как понадобится – свести. И дело кончается, товар портится, и Жильцов стоит и прикидывает, сколько осталось до того, как можно будет доложить наверх: этот отслужил. А после – взяться за следующего. За меня».
– Плох, – проговорил Жильцов, выпрямляясь. – Совсем плох. Ты, лекарь, гляжу, руки все стёр, его цепляя. Старательный. – Он повернул к Глебу гладкое лицо, и в спокойных глазах его стояло всегдашнее ровное внимание. – А скажи-ка. Отчего ты его так цепляешь? Тебе-то он кто? Хозяин чужой, и не любишь ты его, я не слепой, вижу. А держишь, будто своего родного отца. С чего бы?