Глеб слушал и, слушая, не отрывал пальцев от стариковой жилы, читал её, как читал бы жалобу больного: как частит она на каждом слове, как проваливается в пустоты, как всё труднее старику даётся всякий новый вдох. Он видел по этой жиле, по синеве под ногтями, по испарине на сером лбу, что волк тратит на рассказ не голос – самую жизнь, что каждое слово стоит ему удара сердца, а ударов этих осталось наперечёт. Торопить было нельзя, и не торопить было нельзя, и Глеб держал старика на той тонкой грани, где ещё можно говорить, но уже нельзя частить, – держал ремеслом, вливая по капле боярышник, поддерживая гаснущий ход, покупая для чужого языка ещё несколько слов ценою ещё нескольких вздохов.
– Кто он? – Глеб наклонился ближе. – Имя, ваше сиятельство. Как его найти?
Старик закрыл глаза, и по лицу его прошла тень – не смерти ещё, но её передового гонца.
– Я знал его тридцать лет, – прошелестел Острожский, и голос его пошёл тоньше, глуше, поплыл. – Тридцать лет он носил мне их слово. Я и лица его настоящего не видел – он приходил закрытым. Но однажды… однажды я его выследил, паук паука, и узнал, кто он под личиной. И имя его, лекарь, тебя ошеломит, потому что человек этот сидит не за тридевять земель, а совсем…
Жила под Глебовыми пальцами оборвала бег.
Не срыв – провал: сердце старика, надорванное последним усилием воли, той самой, какой он сгонял к языку остатки жизни, вдруг споткнулось, дёрнулось и стало заваливаться в тот дырявый, гибельный трепет, из которого не возвращаются, если не поспеть. Острожский захрипел, лицо его повело синевой, глаза закатились, и недосказанное имя осталось висеть в запертой комнате, оборванное на полуслове.
Глеб на один удар собственного сердца замер над ним, и в этот удар в нём страшно, ясно, раздельно встали оба выбора. Дать старику договорить – значило дать ему потратить последнее и уйти сейчас же, с именем на губах, и тогда имя он, может, и вырвет, а волка потеряет. Кинуться спасать – значило оборвать его на полуслове, загнать имя обратно в меркнущий ум и молиться, чтоб оно там удержалось до нового просвета, которого может и не быть.
Он выбрал жизнь. Он всегда выбирал жизнь – так был устроен, тем и был проклят.
Руки его уже делали своё прежде, чем голова додумала: он рванул ворот, запрокинул старику голову, ударил ладонью в костлявую грудь, над сорвавшимся сердцем, коротко и точно, выбивая его из гибельного трепета обратно в ход, – и звал, громко, зло, не сиятельством уже, а как зовут с того света всякого: «Назад! Слышишь? Рано! Не смей, старый, рано – ты мне ещё имя должен!»
***
Сердце поймалось.
Оно поймалось не от ладони – ладонь только тряхнула, сбила с гибельного трепета, – а от того, что было в старике жёстче сердца: от воли. Острожский не хотел уходить недосказавши. Он цеплялся за жизнь не как больной, а как игрок, у которого на кону осталась последняя ставка, и эту ставку он не мог, не желал бросить непокрытой. Жила под Глебовыми пальцами, сорвавшаяся было в ничто, дрогнула, споткнулась и пошла снова – дырявым, страшным, но ходом. Глеб влил в него боярышника, растёр грудь, поднял выше изголовье, и старик задышал – редко, длинно, с клёкотом, но задышал.
Только Глеб знал уже, чего это стоило. Это был не отыгрыш – это была отсрочка, короткая, выпрошенная у смерти под большой процент. То, что он сейчас завёл, держалось на донышке, на последних каплях, и завести это ещё раз он не сумеет. Старику осталось не дни. Старику осталось – столько, сколько он сам решит потратить на последнее слово, и ни мгновением больше.
Глеб отнял ладонь от стариковской груди и увидел, что там, куда он бил, выбивая сердце обратно в ход, уже наливается тёмное пятно: под тонкой старческой кожей полопались жилки, и наутро, доживи старик до наутра, был бы синяк во всю грудь. Он бил своего больного, чтоб не дать ему умереть, – бил жёстко, как бьют по неживому, потому что живого так бить нельзя, а мёртвого уже поздно, и весь фокус был в том, чтоб попасть в единственный миг между. Он попал. Но всякий такой удар отнимал у сношенного сердца больше, чем возвращал, и Глеб знал наверное: третьего удара это сердце не переживёт. Он выкупил старику не жизнь – он выкупил ему несколько ясных вздохов, заплатив за них последним, что у того ещё оставалось. Это была не та смерть, что подступала ночью, когда старика топило собственной водой и спасать надо было, отворяя жилу; эта подошла иначе – тихо, изнутри, от одной натуги говорить, и оттого была вернее прежней: воду из лёгких выпустить можно, а истраченную волю не вернёшь ничем.
И старик это знал тоже.
– Не ори, – прошелестел он, не открывая глаз. – Не глухой. И не помер. Пока. – Веки его дрогнули, приподнялись, и в мутнеющем взгляде ещё держалась та последняя, выпрошенная у смерти ясность. – Слушай, лекарь. Второго раза не будет. Я это чую вернее тебя. Так что слушай в оба уха, потому что имя я скажу один раз, а после уж как Бог даст.
– Слушаю, – сказал Глеб, наклонившись к самым его губам, держа пальцы на гаснущей жиле. – Кто ходок? Кто у кольца шея?
– Близко, – выдохнул старик, и в углах сухого рта задрожал беззвучный, страшный смех. – Я ж тебе говорил… совсем близко. Не за морем твоя шея, лекарь. Не за тридевять земель. Ты её каждый божий день видишь. Она тебе твой поводок держит.
Глеб застыл. Холод пополз у него вдоль хребта прежде, чем ум успел сложить сказанное.
– Аникей, – прошелестел Острожский. – Жильцов. Мой управляющий. Тридцать лет.
В запертой комнате стало так тихо, что слышно было, как за стеной, во дворе, потрескивает костерок серых да сипит в стариковой груди уходящая жизнь.
У Глеба внутри оборвалось и покатилось – не эхо, своё. Он ощутил, как частит его собственное сердце, как холодеют его пальцы, лежащие на стариковой жиле, – те самые приметы испуга, что он тысячу раз снимал с чужих тел, а теперь снимал со своего и ничего не мог с ними поделать.
– Ты лжёшь, – сказал Глеб, не потому что не поверил, а потому что поверил сразу и весь, и от этой веры земля качнулась. – Жильцов твой пёс. Твоя рука. Он тебе тридцать лет бумаги ведёт, дом держит…
– Он не мой, – перебил старик, и голос его на этом окреп злобой, последней, предсмертной. – В том и вся соль, лекарь, в том и весь мой позор. Я думал – мой. Тридцать лет думал: вот верный пёс, серый, незаметный, всё знает, всё помнит, любую удавку держит. Я его держал при себе крепче всех. А это не я его держал. Это он меня держал – при себе, на виду, под рукой, чтоб кольцу было видно всякий мой вздох. Его ко мне приставили. В первый же год, как я им занадобился. Дали мне управляющего – а это был их ходок, в личине моего человека. Он мне носил их слово. Он им нёс мои дела. Всё, что я делал тридцать лет, я делал под его приглядом, а думал – он под моим. – Кровавая усмешка тронула сизые губы. – Смешно, лекарь? Гроза Домов, серый кардинал, паук – а у самого в дому сидел паук покрупнее и вил из меня верёвки, а я и не чуял. Я его выследил всего год как. Год! Тридцать лет не видел, а как стал им не нужен, как засобирался на слом – тут глаза и открылись. Может, оттого и списывают меня, что я прозрел. Дознался, кто мне управляющий. Опасен стал кольцу знанием.
Он умолк, задохнувшись, и Глеб сидел над ним, оглушённый, и складывал разом всё, что знал, в новую, страшную картину.
«Жильцов. Тот, что учуял чужака у ворот. Тот, что приставил ко мне Гришу. Тот, что учуял лишнее слово в рецепте про три кольца. Тот, что сидит внизу и держит меня на поводке. Я гадал, чей он на самом деле, боялся, что от него тянется ниточка вверх, – и не смел класть при нём карту с печатью. А он и есть та печать. Он и есть кольцо, обращённое ко мне лицом. Всё, что я делал в этом дому, всякий мой шаг, всякий рецепт, всякую отлучку – читал не канцлеров дурак-соглядатай, а сам ходок кольца. Кольцо знает про меня всё. Оно знало с первого дня. Я не подбирался к невидимому врагу – я месяц ходил у него под рукой, кланялся ему, отдавал ему на просмотр свои записки. Шея кольца всё это время сама держала меня за горло».