«Регенерационная матрица: 100%»
«Ваккумные элементы питания: 15:00 / 15:00»
«Внешняя связь экзоскелета: изделие «Рубероид» — подключено»
Логика русского оружейного нейминга так и осталась для Мендосы загадкой. Он давно смирился с тем, что здесь боевой интерфейс самого смертоносного оружия в истории, да и само оружие, вполне могут зваться в честь придорожного цветка или строительного материала, но до конца так и не привык.
Что-то в этом опять царапнуло его — мелко, привычно, как задетая старая мозоль. Раньше эти строки приходили по-английски, и он этого не замечал, пока не пришлось привыкать к языку схизма… друзей, оборвал он себя мысленно, конечно же друзей, — и всё равно поймал себя на этой заминке даже здесь, наедине с собственным нейроинтерфейсом, где никто, кроме него самого, не мог её услышать.
— Все основные контуры в норме, — сказал Майкрофт. — Полный заряд, никаких отклонений от расчётных параметров. Как самочувствие, подполковник? Только честно, а не по уставу.
— Собран, — ответил Мендоса по-русски и добавил по-испански: — Que Dios reparta suerte.
— Пульс сто одиннадцать, — заметил Майкрофт нейтральным тоном. — Для человека это было бы многовато перед спокойной прогулкой.
Мендоса не ответил. Порыв ветра прошёл по кронам за периметром площадки, стряхнул с ближайших деревьев ещё горсть жёлтых игл, и они косо полетели через бетон, оседая на плечах его куртки. Он смотрел вверх, туда, где сквозь тяжёлые осенние тучи изредка проступали тусклые просветы, и где-то там, невидимые для обычного зрения, но ясные для контура, ставшего частью его самого, шли своими орбитами четыре узловые платформы — точные, обновляющиеся в реальном времени координаты, ждущие только команды.
— Финальная проверка антенного поля, — сказал Майкрофт. — Все двенадцать вышек: сигнал устойчив, помех нет. Влажность сегодня выше расчётной, поправку учёл. Готовность подтверждена по всем системам.
— Сколько до входа в зону? — спросил Мендоса.
— Девять минут сорок секунд до первой цели, — сказал Майкрофт. — Десять минут пятнадцать секунд до последней. У вас достаточное окно, чтобы взять все четыре практически синхронно, если начнёте с самой дальней.
Мендоса выдохнул — пар от дыхания на мгновение повис в сыром, неподвижном воздухе и тут же растворился в моросящей взвеси, оседавшей на лице мелкими каплями.
— Тогда начнём с дальней, — сказал он.
Кедр-7. Т-0.
Мендоса открыл глаза. Мир вокруг него не изменился — та же серая тайга, та же морось, оседающая на лице, — но внутри, где секунду назад была тишина ожидания, теперь разворачивалось нечто, для чего у человеческого языка не было точных слов, а у него самого — времени подбирать метафоры.
Четыре координаты вспыхнули в его сознании одновременно, единой структурой: раздельный удар, растянутый хотя бы на секунды, оставлял слишком много места для риска — платформа, атакованная первой, могла успеть передать тревожный сигнал соседям раньше, чем он доберётся до последней. Он решил не растягивать и ударить всеми четырьмя разом, с расхождением, которое не поддавалось человеческому восприятию, — доли микросекунды, различимые разве что для Майкрофта, ведущего хронометраж где-то на периферии его сознания.
Он потянулся — тем, что заменяло ему теперь и руку, и взгляд, — ко всем четырём точкам сразу, и это решение отозвалось резким падением заряда во всех контурах: синхронный удар по четырём каналам требовал в разы больше энергии, чем последовательная работа по каждой цели, но гарантия, что ни одна платформа не успеет опомниться раньше остальных, того стоила.
Пространство между ним и первой платформой — четыреста восемьдесят километров прямой, невидимой глазу связи — перестало быть расстоянием в привычном смысле. Оно стало просто путём, по которому прошло воздействие, не укладывающееся ни в какую человеческую физику скоростей: прямое, мгновенное вмешательство в саму способность электрического тока течь по проводникам чужой платформы.
На высоте четырёхсот восьмидесяти километров над сектором 14-Норд токи в силовых шинах платформы все до единого встретили сопротивление, которого не было секунду назад: электроны, мгновение назад послушно текшие по своим маршрутам, вдруг лишились самой возможности двигаться направленно. Свет в коридорах погас разом. Голографические панели управления схлопнулись в темноту.
То же самое в ту же неразличимую долю секунды произошло над сектором 09-Ист и над сектором 22-Запад. И над четвёртой платформой, дальней, на самой границе досягаемости, куда сигнал шёл едва ли на миллисекунду дольше остальных, — эту разницу не заметил бы ни один человек, но Майкрофт зафиксировал её с абсолютной точностью, как фиксировал всё, что происходило в этом коротком, нечеловеческом ударе.
Мендоса почувствовал, как просел заряд в накопителях — не критически, но глубже, чем при обычной работе: одним движением он выдохнул то, что обычно тратил осторожно, порциями. Голова на мгновение закружилась, тело качнулось, и он опёрся рукой о холодный, мокрый от мороси бетон антенной площадки, чтобы устоять.
— Все четыре цели, — хрипло сказал он, дыша, как после бега.
— Подтверждаю, — отозвался Майкрофт, и в его ровном механическом голосе мелькнуло удивление. — Одновременная потеря телеметрии по всем четырём узлам. Расхождение между воздействиями — сто сорок микросекунд, в пределах шума измерения. Подполковник, вы только что израсходовали на тридцать один процент больше энергии, чем при последовательном ударе. Это было необязательно.
— Было, — сказал Мендоса, всё ещё тяжело дыша. — Сеньор Холмс, если бы хоть одна из них успела крикнуть соседям — весь план полетел бы к чёрту. Я не рисковал.
Пауза в канале была короткой.
— Разумное дополнение, подполковник, — сказал наконец Майкрофт. — Я этого не учёл. Запускаю отсчёт девяти минут. Ракетным расчётам передаю команду на пуск немедленно.
Майкрофт помолчал на долю секунды дольше, чем позволяла ему собственная архитектура. Впервые за пятнадцать лет существования в его голосе не было привычной безупречной ровности — прорывалось что-то быстрое, рваное, почти человеческое.
— Пять позиций не подтвердили пуск, подполковник. По трём — тишина, просто пустой канал, я не могу сказать, работает там вообще что-нибудь или нет. По двум — доклад есть, и доклад однозначный: изделия не сошли с направляющих. Я запрашиваю повторно все пять. Я не вижу, что у них общего. Я не вижу причины ни по одной.
— Что значит «нет связи», сеньор Холмс?
— Значит, нет, — сказал Майкрофт. — Шесть позиций доложили сход ракет с направляющих. Шесть, подполковник, не одиннадцать. Я запрашиваю Приморье повторно — канал открыт, сигнал уходит, ответа нет. Ванденберг — то же самое. Диего-Гарсия, Кваджалейн, Куру — то же самое, по всем пяти. Я не понимаю, почему. У меня нет данных о причине. У меня нет данных вообще, и это… — он замолчал на долю секунды, — это плохо. Мне нужно время, которого нет.
Мендоса почувствовал, как у него внутри, помимо усталости от только что потраченной энергии, начинает разрастаться что-то холодное и тяжёлое: за всё время их совместной работы Майкрофт ни разу не позволял себе фраз «я не понимаю» и «мне нужно время, которого нет» в одном разговоре.
— Майки, — сказал он тихо, впервые за долгое время называя его не по фамилии. — Что происходит?
— Не знаю, — сказал Майкрофт. — Восемь целей всё ещё живы, четыре выведены вами из строя, но я не знаю, надолго ли, а к ним идёт не сто семьдесят шесть ракет, а меньше. Насколько меньше — я пока не могу сказать. Мне нужно перепроверить каждый канал по отдельности, а окно для безответного удара закрывается, подполковник. Оно закрывается прямо сейчас.
Глава 9. Залп
Глава 9. Залп